В Уфе Андрей Борисович застал своих в большом каменном доме с парком на речной круче над широченной Агидель. Отчаянно дымя красной трубой, шлёпал лопастями колёсный пироскаф, вызвавший в памяти беглеца образ фабрики на его земле… На бывшей его земле. Сыну сказал:
– Ухожу на покой. Пора. Прошу тебя, мой друг, скорее покончим со всеми формальностями передачи наследства. Воля моя – сохранять за нашим родом Ивановку навечно. Там, неподалёку, могилы деда и бабки твоих. И наш с Антониной прах рядом с ними будет положен. Да, я принял решение. Мотаться, как прежде туда-сюда, мне уже не по силам. Пожелает кто из вас проведать стариков, милости прошу, в любой день.
Александра, хорошо, с душой игравшая роль бабушки при внучках, не нашла свободной минутки, чтобы обдумать и осознать решение мужа. Его прощание с Заволжьем приняла, как новый семейный ритуал при очередном отъезде к сестре. На прощанье спросила, не нуждаясь в ответе: «И чего вдруг на зиму собрался?».Глава VIII. Александр Андреевич Корнин, механик и дорожник
Зимний день в Санкт-Петербурге короток. Во втором часу пополудни на Московском вокзале зажигали огни. У одного из фонарных столбов на перроне остановился франтоватый господин, чтобы взглянуть на карманные часы. В толпе он выделялся завидным ростом, что называется, гвардейским. Все предметы одежды на нём – от меховой шапки до зимних сапог – свидетельствовали о вкусе и лондонских портных. Рука в перчатке из лайки без напряжения сжимала ручку большого баула. У модника было широкое лицо с коротким носом. Из-под высоких русых бровей внимательно и умно смотрели голубые глаза. От таких лиц ждёшь улыбки, они располагают к себе с первого взгляда.
Завидев «гвардейца», стал как вкопанный старичок в потёртой офицерской шинели, в суконном картузе на вате. Выпучил водянистые глазки. Великан рассеянно ему улыбнулся, поощрив тем самым на разговор.
– Простите, милсдарь, лет сорок тому назад при встрече с вами я не сомневался бы, что вижу своего командира, поручика Андрея Борисова, то бишь Корнина.
Франтоватый господин заулыбался теперь во всё открытое лицо:
– Так я и есть Корнин, только Александр Андреевич. Ваш бывший командир, полагаю, мой батюшка. Позвольте, вы…
– Мы питерские, – старичок, взволнованный встречей, забыл представиться по имени. – Здесь племянничка в Первопрестольную провожаю-с. Где ж он, стервец?.. Так значит, батюшка, изволите сказать? Поразительное сходство-с!
Прозвенел первый звонок. Чёрный паровоз в голове пассажирского состава со свистом пустил низом плотный пар. Артельщики с вещами пассажиров, нарядная публика подалась в сторону поезда. «Господа, прошу занимать места!» – крикнул кондуктор из открытой двери вагона первого класса. Сослуживец Корнина-отца не решался подать руку. Александр взял её сам, осторожно пожал.
– Прощайте, сударь, Бог вас храни! А батюшка жив. К нему еду, на Урал. От кого, позвольте поклон передать?
Но старичок уже семенил валеными сапожками под навес буфета, надеясь, видимо, отыскать племянника до третьего звонка. Между тем раздался второй звонок. Поднявшись в синий вагон, Корнин протиснулся в своё отделение, закупленное им целиком. Не любил дорожных компаний, а финансы позволяли. Закрылся и, сняв верхнее, остался в пиджаке, чёрном в полоску, и тёмном, без рисунка, галстуке. Заскрипели пружины диванчика. В окне, за откинутой шторой, пустел перрон. Третий звонок. Дёрнуло, залязгали сцепления, застучали всё чаще, всё громче колёса на стыках рельсов. Поплыли за протёртым стеклом вокзальные строения, суетливые провожающие. Откинувшись к спинке диванчика, Александр предался одному из любимейших своих занятий – воспоминаниям.
