Сказания древа КОРЪ полностью

Кажется, вчера только тот разговор был. А он, Александр Андреевич Корнин, уже инженер с практикой, которую обрёл не где-нибудь, а в мастерской мира – в Англии. Туда он был направлен стажироваться по окончании института, как один из лучших выпускников. Пока уральский абориген учился путейной премудрости в столице и набирался опыта в туманах Альбиона, граф Клейнмихель, согнав массы народные (подсмотрел поэт Некрасов), соединил Петербург с Порфироносной вдовой шестисотвёрстной «чугункой». Прилежный студент дважды отработал в летние каникулы на постройке.

В ритмичном стуке колёс не слышал молодой инженер ни музыки, как уверяют некоторые, ни стихотворного ритма; они выбивали в его сознании цифры, хотя Корнин не чужд был высоких искусств и поэзии. Да, математика, с её определённостью, без тёмных понятий, стала любимой его подругой в институте.

Вспомнилось, как он, семнадцатилетний провинциал, снял комнату на Выборгской стороне и, сдав свои бумаги в канцелярию института, стал уверенно готовиться к испытаниям по гимназическим учебникам. Кроме математики надо было отличиться в истории и словесности. А, чепуха! И действительно, по всем предметам выдержал. На радостях приобрёл путейскую фуражку. К новенькому сюртуку и франтоватым сапогам с отворотами очень шла.

Корнин избежал участи большинства студентов всех времён и народов – терять ориентацию в изучаемых предметах. Это случается из-за лени, всяческих действительных и надуманных причин пропускать лекции. Почему-то в студенческой среде считалось шиком смотреть свысока на истинное, глубокое знание, презирать прилежный труд. Самой интересной лекции, читаемой прославленным профессором предпочиталась встреча с какой-нибудь смазливой и глупенькой Катенькой. Учебник по сопромату летел под кровать, если счастливчику доставался билет на пустую, тем не менее нашумевшую оперетку.

За пять лет Александр пропустил всего несколько лекций по простуде в гнилой Ингерманландии. Исписанную профессором громадную доску он запоминал сразу всей её площадью. Мог не только повторить написанное, понимая его смысл, но и точно нарисовать в уме эту мозаику, белым мелом по чёрному полю, из букв, цифр, математических знаков, символов, значков дифференциала, интеграла, пятен от мокрой губки и торопливых перечёркиваний. На практических занятиях – в чертёжных, в политехнических залах, где были выставлены основные механизмы, отдельные узлы, детали машин, молодой помещик оказывался в своей стихии. Как-то он услышал мнение о себе моложавого, с энергичным лицом профессора: «Дельный малый».

Товарищи его уважали за ровное отношение ко всем без исключения и за немыслимую физическую силу, которой он не злоупотреблял. Его даже за глаза не называли барчуком или барином, как многих состоятельных студентов. Корнин не только без промедления сдавал называемые заводилами общественной суеты суммы в пользу недостаточных студентов , но нередко сам с предельным тактом, с обезоруживающей виноватой улыбкой совал кому-нибудь из казённокоштных то рубль, то трёшку. Имея в гардеробе и фрак, и визитку, и ещё массу изысканных вещей, он почти до конца учёбы проходил в одном сюртуке и сменил его на новый, такого же строгого покроя, когда первый стал лопаться по швам в плечах набирающего молодых соков студента.

Насчёт соков… Сменилось возле него за годы студенчества с пяток весьма активных барышень. Все оказались почему-то плоскогрудые и жадные. По доброте душевной Корнин грубо гнать их от себя не мог, а намёки они понимать не хотели. К его облегчению как-то сами исчезали, уступая место другим. Он водил их в оперетки, в загородные театры, сущие балаганы, где пели шансонетки. На балы, даваемые время от времени студенческой братией в институте, с приглашением родственниц, их знакомых, бывало, «благородных девиц», подружки такого сорта не зазывались. Но и в «высшем кругу» ни одно мимолётное виденье не вызвало в нём желания дать клятву в чистой любви до гроба. Что касается высокого искусства, пристрастился к симфониям; стали производить на него впечатления отдельные мелодии и арии из опер, что иногда приводило вчерашнего провинциала в Каменный театр. Был абонирован в библиотеке, книги брал домой, читал всё подряд.

Сама грозная и прекрасная северная столица стала учителем и воспитателем уроженца предгорий Урала, чья душа была чиста и настроена на восприятие возвышенного. В первый приезд, когда всеми помыслами подростка владели пироскафы на Неве и пароходы на первой русской «чугунке», он, по сути, города не увидел, потому что не думал о том, на чём останавливался взгляд. Пять столичных лет стали годами постепенного открытия Петра творенья. Студент Корнин любил выходить к Неве в том месте, где кумир с простёртою рукою сидел на бронзовом коне. Открывалась Нева, одновременно туманная и освещённая солнцем в том месте, куда из плотных облаков падали столбы солнечного света. Будто сказочный фрегат с железной позолоченной мачтой, увенчанной ангелом, Петропавловская крепость плыла против могучего течения серой реки. Вдали едва угадывались строения низкой Петербургской стороны. Рядом возвышались многоэтажные громады Дворцовой набережной. Корнин проходил ею к чугунный ограде Летнего сада, вдоль неё – к античному воину на каменном столбе, символизирующему Суворова. Отсюда, чтобы не терять впечатления, выходил по Миллионной, мимо шести чёрных атлантов на Дворцовую площадь, с Александрийским столпом между плоскостью барочного дворца и тяжёлой классической подковой Главного штаба. И опять Медный Всадник , вздыбленный на виду ростральных колонн. Время от времени Александр Корнин посещал Эрмитаж, основательно осматривался в каждом зале. Так всё и не осмотрел, разве что пробежал, радуя глаз, но не запоминая. Ничего, будет ещё в его жизни Петербург.