Сказания древа КОРЪ полностью

Глава IХ. Геок-Тепе

За участие в штурме «туркменского Измаила», Геок-Тепе, Василий Скорых отмечен был белым крестиком в петлицу с изображением «Егория». А мог бы получить крест деревянный к собственному гробу, возьми стрелок Аллаха на полдюйма выше. Спасибо ему и аккуратной пульке из английского штуцера! Левый глаз остался на месте. Жаль, зрение не восстановилось. Но вернулось желание жить, окрепшее при созерцании милых, ласковых лазаретных сестричек – графини Милютиной и простой барышни Стряковой. Из лазарета подсинец вышел кривым, но по-прежнему красивым. Радужная оболочка вокруг незрячего зрачка, чуть-чуть сместившись к виску, придала некую загадочность взгляду двадцатипятилетнего под… нет, теперь поручика. Орден св. Георгия четвёртой степени, по статуту этой самой значительной награды империи, переводил кавалера на ступеньку выше в воинском звании.

Опять, как было в Болгарии, награду вручил любимый генерал. В сопровождении адъютанта и малочисленной свиты он появился в покоях ханских палат, приспособленных под дивизионный лазарет, прошёл в палату выздоравливающих. Зимнее утро выдалось ветреным. На командующем войсками Закаспийского военного округа, поверх обычного для него белого мундира, был надет нараспашку укороченный полушубок белой овчины. Вся его крупная, представительная фигура источала физическую и нравственную силу, здоровье, уверенность в свою счастливую звезду. В согнутом локте Скобелев держал картуз, наполненный наградными крестами и медалями. Присланный императором двойной орден – «Георгий» второй степени – сверкал золотом и драгоценными каменьями креста на шее военачальника и нагрудной звезды с девизом «за службу и храбрость» под расстёгнутом полушубком.

Через забранные косыми решётками окна дворца во внутренней цитадели Геок-Тепе всю ночь в палаты доносился гул пира победителей с уцелевшими защитниками твердыни. Воины хана бежали было в пустыню и горы, побросав новенькие британские орудия, но через несколько дней вернулись с повинной головой.

Официальный «наблюдатель» от озабоченного Лондона при отряде Скобелева, лорд Керзон, не мог скрыть изумление перед невиданным зрелищем. Он не найдёт для него подходящего определения на английском языке и запишет латиницей русское слово – bratanie в послании парламенту и королеве. Ничего подобного братанию прежде видеть лорду не приходилось. Нижние чины обеих сторон мирно беседовали и ели из общих котлов, менялись всякой мелочью, на память. Образовались группки навеселе: русские – от законной чарки, непьющие туркмены, надо полагать, под воздействием дурманящего зелья нас под языком. Офицеры Его Имераторского Величества Александра II поднимали чаши и другие ёмкости (вплоть до солдатских котелков) с «натуральным» вином, изготавливаемым маркитантами-армянами тут же, в своих кибитках. Пили за храбрых текинских командиров. А те, при оставленном им великодушно оружии, рассыпаясь в восточных комплиментах, отхлёбывали из пиал подозрительно безалкогольный шербет. Гяуры не топтали ногами боевых святынь Пророка. Местами зелёное полотнище соседствовало с русским триколором на глиняном доме, превращённом текинцами в калу накануне штурма города. Только над цитаделью Денгли-Тепе развевался чёрно-бело-золотой императорский штандарт. Братание достигло апогея, когда артиллерийский капитан, пивший из снарядной гильзы, расчувствовавшись, унял лужёной глоткой разноголосицу и провозгласил тост «за здоровье Аллаха». Толмачи перевели. Мусульмане, услышав священное имя из уст неверного, склонились ниц, и дружба народов, религий, непохожих культур под стеной Копетдага началась. На следующий день её укрепит телеграмма, переданная по военно-походному телеграфу из Петербурга: пленных текинских офицеров принять на царскую службу в соответствующих чинах, вождям племён и сердарам присвоить звания полковников и генералов. Лорд поспешил в палатку писать срочную депешу в Уайт-холл с настоятельными рекомендациями изучить русский опыт в Азии и отказаться от традиционного британского метода замирения инородцев, запечатлённого на известном полотне художника Верещагина «Расстрел сипаев».

Василию Скорых не довелось стать участником этого не предусмотренного инструкциями, совершенно стихийного ласкания славных пленников . Он лежал на походной койке пластом. Возле него, подстелив шинель, расположился на полу денщик Гаврилов. При виде важных посетителей все, кто мог, вскочили на ноги. Генерал положил крест на грудь раненому ординарцу.

– Хоть понимаешь за что, поручик? А?

Василий догадывался. События того дня отложились в его памяти отдельными яркими пятнами, наполненными подвижными, звучащими образами, на абсолютно чёрном фоне. Они хаотично наплывали на глаза, звучали в ушах…