Услышала, как в коридоре звякают жетоны на ошейнике Бо. Он вбежал в комнату, запрыгнул на скамеечку, стоящую у кровати, потом на покрывало и устроился у меня на коленях.
– На постель нельзя, – сказала мать. Пес спрыгнул на пол и выжидательно посмотрел на меня.
– Хороший мальчик, Бо, – похвалила я его. Он довольно пыхтел, высунув язык.
Мать посмотрела через окно на лужайку и бассейн.
– Там жарко, да? – Она всегда заговаривала о погоде, когда на самом деле думала о чем-то другом. Потом поинтересовалась: – Как сегодня вел себя твой брат?
Я почувствовала, как она напряглась, поэтому стала смотреть на покрывало, не желая встречаться с ней взглядом и видеть, как ей больно. Мать стянула через голову серую футболку и собрала волосы в «хвост» на затылке.
– Всё в порядке, милая, – произнесла она, пытаясь сохранять спокойный тон. – Ты можешь мне сказать.
Я подумала о том, говорить или не говорить ей. Я взвешивала угрозу, произнесенную Леви.
– Не хочу ябедничать на него, – заявила я наконец.
Мать села на кровать рядом со мной, и покрывало между нами сморщилось. Я попыталась разгладить его ладонью, стремясь возвратить прежнюю идеальность.
– У Леви сейчас сложное время. Если он сделал что-то плохое, лучше, если я буду знать об этом, тогда мы сможем помочь ему. Ты хочешь, чтобы ему стало лучше, верно?
– Угу, – отозвалась я, по-прежнему глядя на постель.
Она стала гладить меня по спине, и мои дурные предчувствия ослабели. Мать и отец были единственными людьми, чьи прикосновения не вызывали у меня тревоги.
Некоторое время я молчала, сосредоточившись на дыхании Бо, а потом сказала ей:
– Он спрятал твои ключи сегодня утром.
Она перестала гладить меня и уставилась в пол; несколько прядей волос упало ей на лицо.
– Когда я думала, что потеряла их? – Голос ее был ровным, но я расслышала легкую дрожь – где-то в глубине ее горла.
Я кивнула, и мать обняла меня.
– Спасибо, что сказала мне. Я знаю, что это было нелегко, – прошептала она. – Скоро Леви станет намного лучше. Сейчас он не в себе. Но он все равно твой брат. Мы должны и дальше помогать ему, продолжать любить его, и ему станет лучше.
Я решила не говорить ей о его угрозах. Если скажу ей об этом, дрожь может стать сильнее.
Когда в тот вечер я легла спать, аккуратно расставив мягкие игрушки по величине у подножия кровати, я услышала, как открылась дверь. Приподнявшись на локтях, я уставилась в темноту.
– Ты сказала маме? – спросил Леви тихим низким голосом. Я ничего не ответила. Несколько секунд спустя он прошептал: – Плохое решение, сестричка.
Я не утруждаю себя стуком в дверь Руби. На несколько секунд прикладываю ладонь к стене и заглядываю внутрь.
Руби лежит на кровати в позе зародыша. Судя по тому, что я слышала через перегородку, он бил ее не по лицу. Звуки ударов были приглушенными, и то, как Руби давилась воздухом, наводит меня на мысль, что они пришлись в живот. Я осторожно вхожу в комнаты. Юбка-пачка неаккуратной мокрой грудой лежит в углу кровати. Я просаживаюсь на край постели.
– Эй, – говорю почти шепотом. Тренировочные штаны Руби закатаны до середины голеней. – Ты в порядке?
Глаза Руби открыты, но она упорно смотрит на винтажный постер с изображением Нью-Йорка. Джон подарил его ей на втором курсе, когда они ездили туда на каникулы. Это была одна из множества поездок, когда они останавливались в номерах роскошных отелей с видом на городской пейзаж. Когда-то я гадала, о чем они разговаривали, когда оставались одни…
– Я могу что-нибудь сделать? – спрашиваю. Хочу сказать «пойдем, тебе нужна помощь», но слова застревают у меня в горле. Завеса между притворством и реальностью, как всегда в присутствии Руби, истончается, и я даже не уверена, понимает ли она, почему я здесь. Слышу, как внизу закрывается дверь, и гадаю, пойдем ли мы все-таки на Бал Последнего Шанса. Сейчас это кажется совершенно неважным, еще больше, чем – прежде.
Руби приподнимается на локте и заставляет себя встать. Я делаю движение, чтобы помочь ей, но она мотает головой, подходит к столу и достает утюжок для волос.
– Что ты делаешь? – спрашиваю я.
– Готовлюсь. – Тон у нее ровный, беспечный.
– Может, тебе пойти к врачу?
– Зачем?
– Потому что Джон тебя избил, неужели неясно?
Без малейшей паузы она отвечает:
– Это пустяки.
Руби держит вилку, провод под весом утюжка раскручивается до земли, и тот клацает о деревянные половицы. Направляясь к шкафу, она вздрагивает, потом откашливается, не желая, чтобы я слышала ее боль.
– Что мне надеть сегодня? – спрашивает Руби, но голос у нее какой-то тусклый. Она открывает гардероб и достает два платья – черное, расшитое бисером, и красное, вычурного покроя. – Они такие разные… Я не могу выбрать.
– Руби, – говорю я, тщательно обдумывая слова, – ты уверена, что у тебя все в порядке с внутренними органами? Я слышала, как он тебя ударил.
– Со мной все хорошо, – отвечает она. – Нам нужно побыстрее подготовиться.
– Разве этот бал так важен? Тебе же больно.
Я не понимаю, почему она так ведет себя. Я хочу вырвать ее из этого состояния.
