Машина моей матери жарилась на подъездной дорожке. Солнце отражалось от ее ярко-синей поверхности. Что-то внутри меня хрустнуло. Я почувствовала, как это случилось. Хруст был тихий, словно чья-то нога наступила на веточку.
Я подбежала к машине и прижалась лицом к теплому стеклу. Ободрала ступни о гравий подъездной дорожки, но заметила это только тогда, когда все закончилось.
Бо дышал часто и неглубоко. Он лежал на обтянутом тканью сиденье, его грудь быстро ходила вверх-вниз, вверх-вниз.
Его взгляд был прикован ко мне. Он попытался вильнуть хвостом, но был уже слишком слаб. Его глаза ритмично закрывались и открывались. Я потянула за ручку, но машина была заперта. Я застучала по стеклу, выкрикивая его имя.
Мне нужны были ключи.
Я развернулась, понимая, что уже слишком поздно. Леви стоял, прислонившись к двери гаража и наблюдая за мной. Затем, покачав головой, сунул руки в карманы.
– Ты их никогда не найдешь, – сказал он, торжествующе улыбаясь.
К тому времени, как меня нашла соседка, мои руки были размозжены в кровь. Кровь была размазана по стеклу. Вскоре приехала полиция. Соседка, которая услышала мои крики, пухлая женщина лет шестидесяти, прижимала меня к себе, пока полицейские направлялись к машине. От нее пахло детской присыпкой и горелым кофе, но я даже не обращала внимания на то, что она касается меня.
Полицейские разбили стекло, сделав то, чего не смогли сделать мои кулаки, то, что не пришло мне в голову. Только теперь я увидела камень подходящего размера, который вполне могла бы поднять над головой и бросить в стекло. Я поняла, что мне следовало сделать, и прикусила губу изнутри с такой силой, что почувствовала боль и ощутила вкус крови.
Я вывернулась из рук соседки и побежала к машине, петляя между полицейскими. Думаю, они не ожидали, что я попытаюсь пролезть в окно. Они перехватили меня за талию, но я цеплялась за разбитое стекло, стремясь помочь Бо. Я даже не чувствовала боли, когда меня оттаскивали прочь, а зазубренные края стекла резали мои ладони. Один из полицейских держал меня, а второй достал Бо из машины и положил на землю.
Бо не двигался. Его окатили водой из шланга, но тельце оставалось неподвижным. Темная шерсть намокла, завитки прилипли к розовой коже. Полицейские покачали головами, лица их были угрюмы. Тот, который держал меня, осторожно разжал руки. Я села рядом с Бо и положила окровавленную ладонь на его грудь. Ничего. Лейн расхаживала в конце подъездной дорожки, плача и уверяя, что из-за наушников не слышала моих криков.
Я подняла Бо с асфальта и прижала к груди. «Пожалуйста, проснись, пожалуйста, проснись, проснись, проснись». Мы оба были такими маленькими… Его глаза были закрыты, словно он спал. Я прижалась лицом к его морде, нос к носу, и держала его так; мои щеки стали мокрыми от его шерсти. Вдали завыла сирена «Скорой помощи», и тогда осколки стекла, впившиеся мне в ладони, начали жечь.
Позже я узнала, что Леви нашли за кухонным столом, он так и читал свой журнал. Он уверял, что не слышал происходящего снаружи – дескать, шум кондиционера был слишком громким.
Мать приехала в больницу, когда мне заканчивали зашивать и бинтовать ладони. В стерильной комнате было тихо, мы все четверо сидели вместе. Я по-прежнему не могла сказать ни слова. Врач заверил моих родителей, что это шок. Конечно, моя мать тоже была врачом и, вероятно, уже поняла это сама.
Она была слишком слаба, чтобы сделать что-нибудь; все, чему она научилась за годы, оказалось принесено в жертву ее сыну. Она все отдала ему. Она даже не спросила, как Бо попал в машину, как он оказался заперт внутри. Она не знала, что делать, она попалась в ловушку своего материнского инстинкта. Она не могла защитить нас обоих.
Мой отец смотрел на Леви. Скептически. И испуганно.
Когда мы уходили из больницы, Леви улыбался матери и держал ее за руку. Он крепко вцепился в ее ладонь, слабую, казавшуюся вялой и бессильной в его хватке.
Мы все знали, что он сделал. Я видела, как родители обмениваются встревоженными взглядами. А мне хотелось зарыться лицом в шерсть Бо. Хотелось вдохнуть его запах и забыться, хотелось ощутить невеликую тяжесть его тела у себя на коленях. Мои ладони были крепко забинтованы, руки казались чужими, словно они остались где-то вовне и все еще сжимали его тело.
Прежде чем рухнуть на кровать, я краем глаза заметила что-то блестящее.
Ключи от машины лежали у меня на подушке.
Все уже снова в доме, двери закрыты.
Проходя мимо двери Джеммы, я слышу, как по телевизору в ее комнате идут «Друзья». Должно быть, она готовится к балу, натягивает чулки и платье, выпрямляет свои синие волосы. Успокаивает себя, говоря, что не хотела причинить боль Руби.
