Сказка полностью

Келлин повернулся ко мне спиной, по-видимому, не боясь нападения. Он провёл меня в гостиную, настолько отличающуюся от сырой камеры, где я очнулся, что меня захлестнула третья волна нереальности происходящего. Может быть, Келлин не боялся, потому имел глаза на затылке, глядящие сквозь аккуратно зачёсанные (хотя и по-дурацки) седые волосы, доходящие до воротника. Меня бы это не удивило. К тому моменту меня уже ничто не удивляло.

Два стула «джентельменского клуба» стояли друг напротив друга, возвышаясь над маленьким столиком, поверхность которого была выложена мозаикой, изображающей гарцующего единорога. На заду единорога стоял маленький поднос с чайником, сахарницей размером с флакон (я надеялся, что там сахар, а не белый мышьяк), крошечные ложечки и две чашки с розочками по краю.

— Садись, садись. Чаю?

— Да, пожалуйста.

— Сахар? К сожалению, сливок нет. У меня от них несварение. На самом деле, гость, у меня несварение от еды.

Он налил сначала мне, потом себе. Я сыпанул в чашку половину флакона, сдерживаясь, чтобы не высыпать всё; мне вдруг до смерти захотелось сладкого. Я поднёс чашку ко рту, затем помедлил.

— Думаешь, там яд? — спросил Келлин, продолжая улыбаться. — Если бы я хотел отравить тебя, то распорядился сделать это внизу, в Малин. Или избавился от тебя бесчисленным количеством других способов.

Я подумал о яде, это правда, но не это заставило меня помедлить. Цветы, изображённые на каёмке чашки, оказались не розами. Это были маки, которые напомнили мне о Доре. Я всем сердцем надеялся, что Радс найдёт дорогу назад к этой добросердечной женщине. Понимал, что шансы на это малы, но вы знаете, что говорят о надежде, — она окрыляет. Крылья могут появиться даже у тех, кто томится в заключении. Особенно у них.

Я поднял свою чашку за Келлина.

— Долгих дней и приятных ночей. — Я сделал глоток. Чай был сладким и приятным.

— Какой интересный тост. Никогда его не слышал.

— Я услышал его от отца. — Это было правдой. Я подумал, что не многое, произнесённое в этой богато обставленной комнате, могло быть правдой. Отец прочитал пожелание в какой-то книге, но я не собирался этого говорить. Может быть, человек, которого я должен изображать, не умел читать.

— Я не могу продолжать называть тебя гостем. Как твоё имя?

— Чарли.

Я думал Келлин спросит фамилию, но он не стал.

— Чарли? Чарли. — Он будто распробовал слово на вкус. — Никогда не слышал такого имени. — Он ждал, что я расскажу ему о моём особенном имени — которое было таким же обычным в моих краях, как зелёная трава и голубое небо, — и когда я этого не сделал, он спросил откуда я. — Потому что у тебя странный акцент.

— Из Уллума, — ответил я.

— Ааа! Значит, так далеко? Из такой дали?

— Стало быть так.

Келлин нахмурился, и я понял две вещи. Во-первых, он был таким же бледным, как всегда. Румянец на его щеках и губах оказался макияжем. Во-вторых, человека, на которого он походил, звали Дональд Сазерленд, за магическим старением которого я наблюдал во множестве фильмов «Тёрнер Классик Мувис», начиная от «Госпиталя „МЭШ“» и до «Голодных игр». И ещё кое-что: голубое свечение никуда не делось, хотя и стало слабым. Тонкий, прозрачный завиток глубоко в каждой ноздре; едва заметное мерцание в нижнем веке каждого глаза.

— Разве так принято в Уллуме — пялиться, Чарли? Пусть даже в знак уважения? Скажи мне.

— Извините, — ответил я, и допил чай. На дне чашки остался небольшой сахарный осадок. Мне пришлось удержать себя, чтобы не сунуть туда грязный палец и не подцепить его. — Всё это странно для меня. Вы — странный.

— Конечно, конечно. Ещё чаю? Угощайся и не жалей сахара. Я его не употребляю, и вижу, что ты хочешь ещё. Я многое вижу. Некоторые узнают об этом на свою беду.

Я не знал, как долго чай стоял на столе до моего прихода, но он всё ещё был горячий и дымился. Возможно, опять магия. Мне было всё равно. Я устал от магии. Я просто хотел найти свою собаку и вернуться домой. Разве что… русалка. С ней обошлись неправильно. И меня это злило. Нельзя убивать красоту.

— Почему ты оставил Уллум, Чарли?

Это был вопрос с подвохом. Но благодаря советам Хэйми, я решил, что смогу выкрутиться.

— Не хотел умирать.

— А?

— Уклонился от отравления.

— Очень мудро с твоей стороны. Но было глупо приходить сюда. Ты не согласен?

— Я почти выбрался, — ответил я, и вспомнил другое высказывание моего отца: «Главное не участие, а победа». Каждый вопрос Келлина казался очередной миной, которую я должен был обойти, или подорваться.

— Сколько остальных, как ты говоришь, «уклонилось от отравления»? Они все были цельными?

Я пожал плечами. Келлин нахмурился и со стуком поставил свою чашку (он едва пригубил чай).

— Не держи меня за дурака, Чарли. Это неразумно.

— Я не знаю. — Самый безопасный ответ, который я мог дать, учитывая то малое, что я знал о цельных, — они не серели, не теряли голос и, полагаю, не умирали от того, что их внутренности расплавлялись, а дыхательные пути срастались. Чёрт, я даже во всём этом не был уверен.