Зал начинает аплодировать, сперва робко, затем всё сильнее и сильнее. Режиссёр кланяется. Аплодисменты перерастают в овацию, зрители начинают вскакивать со своих мест. Крики «браво» и одобрительный свист заполняют пространство зала. Режиссёр кланяется. Зал неистовствует. Толпа аплодирующих и кричащих зрителей начинает двигаться к сцене, давя друг друга. Крики одобрения сливаются в единый вопль радости. Режиссёр кланяется. Из зала в режиссёра летят белые blisters, каждый из них с хлопком раскрывается веткой сирени; их становится всё больше и больше. Режиссёр кланяется. Гора сирени растёт вокруг него. Режиссёр кланяется и кланяется. Зрители кричат и аплодируют. Blisters летят и летят на сцену.
Масса сильно пахнущей сирени накрыла Ивана, и он потерял сознание.
— Прошёл ты, Ваня, и третье поприще! — голос Антона слабый, но добрый раздался.
Открыл Ваня глаза свои. Видит: всё там же он, в той же пещере волшебной, а перед ним всё те же трое классиков из ларца нефритового — Лев, Фёдор и Антон. И говорит Ване Лев седобородый:
— Ты молодец, все три испытания прошёл, всё вытерпел, всё смог, не бросил ношу свою. Получай же, Иван, то, чего хотел.
И дунули трое классиков на Ваню со всей мочи.
— Вань, ну тебя за смертью посылать, что ли? — раздался отца голос.
Открыл Ваня глаза. И остолбенел: видит, что стоит он в коридоре их дома, а в руках у него откупоренная бутылка пива «Соболёк». Холодная. А коридор этот идёт из кухни в большую комнату, откуда звуки телевизора раздаются, по которому футбол показывают. И пахнет в этом коридоре Ваниным домом родным — так, как только в нём пахнуть может. А на стенке коридора всё те же две картинки в рамках: ваза белая, а из неё вместо цветов торчат Леннон, Маккартни, Харрисон и Ринго Старр; и носорог, на котором маленькая мама Вани едет. А ещё слышит он, что на кухне мама его, Ванина мама, что-то жарит.
Жарит.
Живая мама.
Ванина мама.
И от этого затряслось у Вани всё внутри, словно рядом двухтонная бомба взорвалась. Сжал он бутылку, чтоб не уронить, дыхание спёрло, сердце затрепыхалось, руки похолодели, в глазах радуги поплыли.
Закрыл глаза.
Открыл глаза.
Снова перед ним коридор с картинками, бутылка, запахи родные. И понял Ваня, что разрыдается сейчас от счастья да и на пол без чувств повалится. Но вдруг мамин голос на кухне запел её любимую:
— Просну-у-у-улась ночью де-е-е-евочка…
А отцов голос из комнаты закричал недовольно:
— Ванька!
А Ване свой голос нутряной подсказал:
«Держись, Ваня».
Ваня ноги одеревенелые переставил, раз, другой: идут, хоть и не свои совсем. Еле-еле, но идут.
Идут.
Идут по родному полу.
Прошёл он коридор, словно тот — километровый. И вошёл в большую комнату. А там — отец на диване, напротив телека.
Отец.
Живой.
В шортах и в майке своей с надписью «СССР»; ноги голые, толстые на низкий столик положил, на котором бутылка из-под пива да пачка сигарет Bond.
— Давай, давай, пока не забили, ёптеть! — отец руку Ване протянул, а сам в плазму пялится.
Ваня руками трясущимися отдал отцу бутылку холодную.
Огляделся робко в комнате: всё, всё, всё на месте. Даже Ванин детский рисунок — Чебурашка на ракете в космосе — висит рядом с этажеркой. И от этой комнаты, от света солнечного из окна, от отца толстенького, родного, от футбола ещё сильней всё внутри у Вани задрожало. Ноги подкосились, и рухнул он бессильно на диван. И тут такса Випка, что лежала справа от отца, вскочила на свои ножки кривые, завиляла хвостиком и к Ване по дивану перебежала, влезла ему на ноги и тут же улеглась у Вани внизу живота. А Ваня — ни жив, ни мёртв, дыхание спёрло, радуги в глазах плывут. И страшно от всего этого, страшно.
«Отрублюсь…» — в мозгу мелькнуло.
Но тут Випка вдруг поползла по Ване вверх и носом своим гладким, прохладным ткнулась ему в горло, заюлила телом тёплым. Из последних сил руками трясущимися обнял Ваня Випку. А она вся завертелась, лапками по Ваниной груди замолотила, носом в шею тычется.
И от Випки, словно от лекарствия какого, стал Ваня в себя приходить.
Ухватился он за таксу, как за якорь спасительный, прижал к груди.
А сам в отца живого глазами впялился. Сидит отец рядом.
Ванин отец!
Тут, рядышком. Рукой достать можно. Сидит — живой, здоровый, пивом булькает. И ноги его толстые всё те же, и грибок на трёх ногтях, и плешь, и ухо розовое с мочкой маленькой, и борода реденькая, рыжеватая. Сидит и смотрит футбол! И так серьёзно смотрит, что Ваня вдруг расхохотался.
— Чего ржёшь?! — с обидой отец воскликнул, на Ваню не глядя. — Одну плюху нам закатили, сейчас вторую закатят!
И вдруг — голос мамы.
И Лицо.
Её.
Из коридора.
Стоит в коридоре Ванина мама. Живая! И руки полотенцем вытирает:
— Мужики, у меня всё готово.
— Пора борщануть! — отец снова пивом забулькал.
А мама улыбается, как мама.
У Вани снова всё внутри задрожало. Рот он раскрыл, чтобы закричать да сразу к маме кинуться, но вдруг подумалось ему, сильно подумалось, что вот сейчас он как закричит: «Мама!», как кинется к ней, а это всё, что вокруг, вдруг исчезнет. Навсегда!