Худая, босоногая, всегда бедно и неряшливо одетая, с длинными, изуродованными крестьянской работой руками девка Матрёна, с раннего утра и до поздней ночи прислуживающая кабатчику Варину по дому и на скотном дворе, но в этот душный и жаркий послеобеденный час, когда у Вариных все повально спали, сидящая на жердине скотного, болтающая своими пыльными, мосластыми босыми ногами и лузгающая семечки, первой увидала двух нищих, направляющихся в их село Манино со стороны Староникольского по широкому, пыльному и ухабистому большаку.
Нищих было двое — подросток, везущий тележку на колёсах, и лежащий в этой тележке мужчина без рук и ног. Подросток, одетый по-городскому, но бедно, в коленкоровом картузе, был запряжён в подобие хомута и тащил его своим юным гибким телом; от хомута к тележке шли две сыромятные постромки и тянули её по пыльным ухабам.
Конец августа в Манино выдался особенно жарким и сухим. Сено давно прибрали, хлеба скосили и неспешно молотили в ригах и на гумнах, так что мякина, смешиваясь с дорожной пылью, летала по селу; старики дремали на завалинках, мужики, за день намахавшись цепами, вечерами ходили друг к другу в гости да пьянствовали в кабаке. Бабы занимались своими домашними делами.
Когда нищие со своей тележкой поравнялись с Матрёной, она, до этого наблюдавшая их с привычным деревенским равнодушием, разглядела лежащего в тележке калеку, выплюнула семечку и замерла. За свою пятнадцатилетнюю жизнь она успела уже повидать разных калек-нищих в своём селе и на ярмарке в Староникольском. Но человека без четырёх конечностей увидала впервые.
«Надо же…» — удивилась она и, спрыгнув с жердины, пошла поодаль этих двоих.
Тянущий тележку парень заметил её краем глаза, но, не взглянув на неё, продолжал своё движение. По нему было видно, что он уже изрядно тащит эту тележку, вероятно, с самого Староникольского, и порядочно устал. Матрёна пропустила их слегка вперёд и пошла за ними по большаку, погружая ступни в мягкую, нагретую солнцем пыль.
«За что ж Господь так его наказал? — думала она, заглядывая в тележку. — Может, за непочтение к родителям?»
Ей вспомнились слова бабки о тяжком грехе родительского непочитания и побои матери.
«А может, родители его так Бога прогневили, что вот он за них и поплатился. Уродился, чай, таким? Или где сам потерял? На железной дороге, чай».
Железная дорога и огромный, чёрный, страшно громкий паровоз вызывали у Матрёны ужас. Три раза девочкой она видела паровоз в Староникольском и каждый раз пряталась от него у матери под подолом. Кроме Староникольского и Парытина, Матрёна ещё нигде не была.
«А может, где-то и в городе, — решила она, рассмотрев городскую, обтёрханную одежду парня и его картуз. — Там тоже страшные машины работают, дядя Матвей рассказывал, мнут да режут железо, как тесто. Вот и ноги-руки отхватили…»
Парень, тянущий тележку с обречённостью осла, вдруг остановился и обернулся к Матрёне своим сильно загорелым, скуластым лицом. Она тоже остановилась.
— Это Манино? — спросил парень хрипло.
— Манино, а как.
Он облизал потрескавшиеся губы, снял картуз, отёр вспотевший лоб.
— Где б нам воды напиться?
«Ступай до колодца», — хотела было сказать Матрёна и привычно махнуть рукой вперёд, но передумала.
— Пошлитя со мной, я вам вынесу.