— Тысяць, — улыбаясь только узкими глазками, пропел туземец. — Десять, — спокойно говорит Астроном, и его пальцы отстучали, когда он провёл по картам тыльной стороной руки. Кажется «блеф», этот туземец имеет не больше двадцати восьми. И Астроном это чувствует. Я его уже изучил в игре. Гора на столе заметно увеличилась. Белобрысый выбрасывает на стол «червонец». Простучав зубами, Пан швыряет карты на стол.
— Ты узэ пац? — осведомился туземец, — и я тозэ, — допел он, улыбаясь глазками. — Варим? — полувопросительно предлагает Астроном, угрюмо глядя на свою ладонь, накрывшую карты.
Белобрысый смотрит на него, потом — на деньги, обводит испытывающим взглядом всех присутствующих, затем — откидывается на спинку стула, вновь впивается глазами в карты и, помолчав, соглашается, — сварили.
Я тасую колоду. Астроном с белобрысым «тянутся». Астроном вынул семь треф. — Сколько ввару? — выпучив глаза, спрашивает Пан.
— Семьдесят, — спокойно отвечает белобрысый с бесцветными глазами. — М-м-м, — отозвался Пан и уставился на стол.
— Садись, — Астроном уступает мне своё место, — разыграй с ним. Играем вдвоём. Ни Пан, ни туземец не решаются ухнуть по такой сумме в банк.
Начали по пятёрке. Ещё раз. Пан лихорадочным взглядом следит за нашими руками. Глуповатая улыбка появляется на губах белобрысого. Астроном спокойно сидит на подоконнике и курит. Он улыбается и подмигивает мне. Белобрысый, всё ещё никак не сгонит дурацкой улыбочки со своей красной рожи. Его левая рука лежит на столе. Указательный палец, время от времени поднимается и опускается. В правой — у него карты. Он поглядывает то на стол, то на меня. Жадный огонёк загорается в его бесцветных глазах.
Ага, заволновался. У него хорошая карта. Восторг чувствуется во всём его теле, в сдерживаемых, едва заметных движениях носком туфли, пальца левой руки, зрачков, то чуть-чуть расширяющихся, то сужающихся вновь. В комнате звенящая тишина. Все следят за игрой. Страшно накурено — даже дым ест глаза. Астроном налил из кофеварки два стакана крепкого кофе и поставил перед каждым из нас. По комнате, несмотря на сигаретный дым, распространился приятный аромат. Белобрысый кивает головой в знак благодарности и отпивает несколько глотков. Я тоже подношу стакан к губам и, наслаждаясь запахом, пью ароматный напиток. Уверенность разливается по телу, я чувствую её каждой клеткой. Моя правая рука потянулась к лицу, пальцами потираю подбородок… спокойно! Без лишних жестов и телодвижений. Противник следит за моим движением. Чёрт возьми, теперь придётся всю игру тереть подбородок, ибо Белобрысый уже насторожился. Надо сбить с толку. Главное теперь, время от времени повторять жест, независимо от положения дел. Я успокоился, приняв такое решение. Почему-то уверен, что выиграю. У него хорошая карта, но не отличная. Я смотрю на свою левую руку. Под ней лежат мои три карты. Отличные карты. Одинаковый расклад мало вероятен. Что ж, пусть думает, что я блефую. — Десять, — я достаю из внутреннего кармана пиджака две пятёрки и швыряю их небрежно в кучу. Белобрысый судорожно потянулся к карману. Долго копается. На стол выпадает десятка из разжатых пальцев. Я бросаю ещё десятку и улыбаюсь — никому, просто так. Я знаю, что проиграть мне так же трудно, как всем им здесь — выиграть. Я знаю, моя улыбка очень спокойна, главное не выдать ни чем своей уверенности или неуверенности — в этом залог удачи, желаемого исхода игры — не обнаружить себя. Чаще, как правило, противник, не желая того сам, реагирует на всё. Если внимательно следить, то не так уж и трудно очень скоро понять — как. Сейчас он может напугаться, поняв моё превосходное положение… Хорошо ли, плохо ли идут дела, я стараюсь и в том и в другом случае проявлять себя совершенно одинаковым образом. Правда, иногда не удается скрыть улыбки. Люди же настолько по-разному, но непосредственны в своих чувствах, что не могут скрыть свои чувства, не могут научиться быть бесстрастными в игре. Вот — Пан. Достаточно взглянуть на его пальцы, дабы узнать его состояние. Я играю крайне редко. Больше стараюсь наблюдать за тем, как играют другие и уже научился давно во всём и всегда сдерживать своё необузданное «Я». Вот только письма ещё продолжают меня выдавать. И, когда я téte-à-téte с некоторыми людьми — вы дают глаза, но здесь я просто не в состоянии уследить за собой, забываешь обо всем, и рассудок делается бессильным перед чувствами.
Зрители заволновались. Все курят, я не только вижу, но чувствую, как за нами напряженно следят шесть пар глаз. Белобрысый бросает десятку. Я пытаюсь уловить его настроение. Наши взгляды встречаются. Он зол. Хотя ни один мускул не шевелится на его лице, но зрачки сильно расширились и, когда он отводил глаза, так же молниеносно сузились, злорадно говоря «ну гусь, плохи твои дела».
Я тоже кладу червонец.
— Сварим? — белобрысый выговорил это, словно отстучал по металлу. — Нет, — отвечаю.
Он смотрит в упор на меня. Я стараюсь не улыбнуться.
— Давай, — уже растягивая слоги повторно предлагает он.
— Нет, — я уставился на свою левую руку.
