Господи! Какая горечь в её ответе. Неужели не мне одному достается? Эта горечь, этот крик отчаяния одинокого человека, коим являюсь и я, попытка ухватиться за соломинку, выбрав ею меня… а скорее, не выбрав, но увидев во мне эту соломинку, она не стесняется звать, не ищет предлога для основного мотива, а плачет, рыдает душой, взывая к помощи. И, возможно, эта неподдельная боль человеческая, столь знакомая и частая моя гостья, взволновала все моё существо. Ибо, зная подобное состояние, и, не получая поддержки, мне приходится испытывать такое же неимоверное отчаяние, проклинать мир за его несовершенство, обвинять всех и вся не известно в чём. Мне страшно захотелось сесть в поезд и уехать туда, к ней. Она меня зовёт. Нет, она не пишет «выезжай», но делает хуже, она разрывает мою душу и удивляет меня. Да, мне жалуются на одиночество, приносят свои беды, мысли, чувства. Но, боже мой! если бы они знали, что я не менее, если не более, одинок. Если бы они знали, чего мне стоит смеяться, петь, играть, шутить… а, в общем, походить на других — ЧЕ-ГО! Можно прекрасно понять их состояние, но, тем не менее, нельзя по существу помочь. И я-то это знаю лучше, чем другие. Что значит — уйти от себя?
А — ничего, ибо от себя не уйдешь. Никаких методов по этому поводу не выдаст вам современная популярная литература. Хотя, возможно улизнуть от себя на час, на два, и немногим более. И это иллюзорное спасение я бы не советовал искать. Подобные попытки, просто-напросто никчемны и, лишь повергнут вас в последующее время в ещё большее смятение и пессимизм. Это — обман. Человек, «зараженный» глубоким мышлением, до смерти, до конца дней своих не избавится от этой «болезни». Болезни — мыслить. И лишь сумасшествие способно подорвать сию болезнь тем, что подорвёт и искалечит ваш рассудок. А заболевший не будет счастлив, за исключением отдельных моментов своей жизни. Он вечно чего-то ищет, порой, не зная сам чего. А когда, кажется, что нашёл, какая-нибудь мелочь рушит иллюзию, и он вновь ищет. Сизифов труд! в загробном царстве Аида. Сизиф катит камень в гору, но не может достичь её вершины. И, если вы выкладываете передо мной карты вашей уставшей души, то не надейтесь на помощь. Тут уж никто не поможет. А я могу лишь выслушать вас и не выдать собственного состояния, имеющего те же составные, что и ваше.
Что делать? Ехать? Но в таком духовном состоянии как я теперь — ехать нельзя. Я могу наделать глупостей. Слишком сильно я ещё люблю Елену, чтобы не показать свою любовь своей же глупостью. Я бы согласился жениться, сей же час. А этого не должно случиться. Нет. Этого, конечно и не произошло бы. Но, ч т о может случиться, когда встречаются две страдающие души!?
У физиков я бываю часто. Вот и теперь я здесь. Играют в «фри», которую мы между собой называем «сварой». Я сыграл пару партий позавчера, проиграл, решил — отыграюсь в другой раз. Вчера получил зарплату. Как раз, можно и развлечься.
В комнате накурено. Эта комната условно называется «клубом». Играют только здесь.
За столом сидит семь человек, четверо играют. На столе, покрытом зелёным одеялом, лежат кучей купюры и, сброшенные карты. Спиной к окну сидит Пан, напротив него третьекурсник — астроном, остальных я не знаю. Трое, живущие вместе с Паном — наблюдают. По новой сдали карты. Пан бледный, глаза воспалённые. Расширенными зрачками (у него близорукость) стреляет то на собственные карты, которые держит перед самым носом дрожащей рукой, то на кучу денег. Время от времени он выколачивает зубами мелкую дробь. Третьекурсник-астроном спокоен. Он сложил свои три карты на колено и прикрыл ладонью. — Как дела? — интересуюсь я.
— Продуваем, — ответил Астроном.
Глаза Пана метнулись на меня, не то с отчаянием, не то со злобой, а может быть, выражая и то и другое. Послышалась дробь.
— Пан, давай подменю, — предложил я.
— К ч-чёр-ту, — дрожа всем телом и уставившись в кучу кредиток на столе, прохрипел Пан. — Сядешь вместо меня, — уступил Астроном, — только вот подожди — банк разыграем.
— Сколько?
— Девяносто.
У меня невольно губы сложились в трубочку, я присвистнул и не удержался, — Нормально!
— Начинай, — закашлявшись, хрипло гаркнул Пан белобрысому с бесцветными глазами парню, сидевшему справа.
— Рваный, — ответил тот, — и два втёмную.
— Четыре, — прохрипел Пан.
— Сетыре, — протянул малый, сидевший напротив белобрысого, с узкими раскосыми, хитрыми глазами.
— Восемь, — сбил Астроном.
Белобрысый подносит карты к самым глазам, откидывается на спинку стула, едва раздвигает пальцами свои три карты и вновь складывает, как складывают веер. — То же, — буркает он.
Глаза Пана загораются каким-то диким огоньком. Вероятно, думает, что не густо с очками у его противника, что тот боится.
— То же, — громогласно с хрипотцой ухает он.
