– Эта девчонка, – Она зажала записную книжку в пальцах, подняла в воздух и резко встряхнула, – жила на свете. Беззаботно счастливая. Тонкая как прутик. С длинными ресницами и короткими, чуть вьющимися волосами. Пела. Бессовестно испытывала терпение мамы и Федьки. Бегала на крышу в летние ночи, мечтала часами, глядя на звезды. Капризная. Но в этих капризах прекрасна. В этом характере прекрасна. Ох, порой столь несносная девчонка… Она жила на свете. Я это помню. Но это было так давно. Так чудовищно, чертовски давно.
Душный день цветущего лета уступил город прохладному вечеру. Под полной, ко всему безучастной луной и крупными колючими звездами, вклеенными в безоблачное небо, я возвращалась домой. Шла медленно, разбитая от усталости, ставшей давно чем-то привычным. И тошно было от себя, от жизни своей, от людей и улиц, изо дня в день одних и тех же. Все одно, все тысячи раз виденное и слышанное. Давит оно, к земле жмет. Не выбраться. Не вздохнуть. И думать тошно. Мысли все прежние. Тысячи раз думанные. К какой ни притронься, она с мучительной болью заполняет голову, и тянет за собой другие, не менее тошные мысли.
У неосвещенного проулка во двор двое мужчин курили и хохотали над неприличными анекдотами, оглушая спящую округу. Мимо них, под их неприятными, оценивающими, липкими взглядами я свернула в проулок.
Двор по обыкновению чопорно-сдержанный, чистый, образцовый. Все здесь дышит показным приличием. По плитам дорожки, мимо аккуратных цветочных клумб, подошла к подъезду. У меня закружилась голова. Не хватит сил подняться домой, подумала я, представив широкие лестничные пролеты. Решив, что от ночной свежести мне станет легче, я села на ступеньку. Задрожав от холода, плотнее запахнула на себе тонкую кофточку. Закрыла глаза, прислонилась горящим лбом к стене.
– Задохнусь. Умру прямо на этом месте, – произнесла я, забываясь в болезненном жару. – Умру прямо под их ногами. Я человек. Плоть и кровь. Сердце и душа. Больно мне так же, как и всем остальным. Невозможно так жить дальше. Но не в силах вырваться из жизни этой. Погибаю я.
– Явилась, – безумно проревела тетя Люся над проулком.
Ее визгливый голос вырвал меня из обволакивающего сна. Оперевшись на пыльную ступеньку, поднялась на ноги. Сделала несколько нетвердых шагов, подняла голову к нашему балкону и обмерла на месте.
Дома, зажавшие клочок двора, распирало от людской мощи, точно ей тесно было в стенах их, точно они едва могли сдержать ее. Дома гудели и стонали под силой ее. В каждом окне, на каждом балконе люди. В пижамах, ночных рубашках, халатах и прочей домашней одежде. Высовывались из окон. Перегибались через перила балконов. Кричали на меня. Яростно спорили, перебивая друг друга, топая ногами, размахивая руками, уходя с балконов в комнату и возвращаясь. Подслушивали, что говорят на соседнем балконе. Презрительно меня оглядывали, фыркали. Хохотали, показывая на меня пальцем. Говорят лишь обо мне. Исключительно дурно.
Я утонула в безумном переплетении голосов и звуков: плач детей, подлый нетерпеливый шепот женских сплетен, раскаты мужского смеха, ворчание старух, хлопание открывавшихся окон и балконных дверей.
– Михаил Сергеевич, какие глупости вы говорите! – рассмеялся над проулком звонкий девичий голос, пусть и не громкий, но отчетливо расслышанный среди других голосов. И продолжил мне на ухо, мягко и лукаво растягивая слова. – С математикой у тебя всегда не ладилось. Но в выпускном классе ты могла и вовсе не сдать экзамен. Мама настояла на дополнительных занятиях. Репетитора нашли быстро. Его посоветовала соседка тетя Люда, как своего племянника, очень талантливого молодого человека и преподавателя местного университета. Так и вы познакомились. Два раза в неделю последние полгода выпускного класса ты приходила в университет. Вы находили свободную аудиторию и готовились к экзамену. Ох, Михаил Сергеевич. Серые умные глаза. Острая насмешливая улыбка. Он много курил. Очаровательно шутил. Интересовался всем на свете. Знал сотни презабавных историй. И был женат. Когда-то ты была им всерьез увлечена, хоть и уверяла всех в своем полном равнодушии к нему, неужели не помнишь?
Я тотчас обернулась в ту сторону, откуда доносился голос. Изумленная, испуганная попятилась назад, крепко прижав к груди сумку. Не могла поверить глазам и ушам своим. На крохотном балконе, заваленном соседским старьем, стояла я. Семнадцатилетняя. В белом летнем платье. Самом любимом. В моих волосах был повязан мамин цветастый платок. Рядом, облокотившись на ограду балкона, стоял Михаил Сергеевич в черной футболке и темных джинсах. Как в тот вечер, в начале мая. На крыльце нашего университета.
Голоса разом смолкли. И лица повернулись к тому балкону с жадностью жестокой, ненасытной, звериной.
