Она обложила тяжкими податями птиц и зверей, — рассказывала белка, — и обрекла всех на голод. Задумав завладеть подземными сокровищами, злая волшебница обратила всех зайцев королевства в кротов. Ночь и день они неустанно под землей сверлят и роют и не радуются косые больше солнцу. И лисы — с подвязанными к подбородку слоновыми хоботами, выкачивают бездонные колодцы, где под водой играет серебряное серебро без соринки. И закованные в железные цепи медведи — водовозы и пильщики; косматые волки и калеки птицы, тоже день и ночь на работе, и все поскорее и без передышки, а что заработаешь — в казну.
Тут слепая белка поднесла лапу к своим глазам и утерла блеснувшую росинкой слезу: она потеряла зрение на службе у королевы.
А как легко и привольно жилось нам при короле — белом вороне, — рассказывала белка. — Как было весело. На маскарадах я рядилась в красный мак. А теперь ничего уж не вернуть! Зачем он покинул — забыл нас?
У короля сжалось сердце: разве не знает белка, что не по своей воле он ушел к людям, и разве не хочет он стать прежним вороном, но крепки чары королевы и никакие ястребиные когти не могут содрать с его лица клеймо человека. Он готов на все унижения и даже смерть, но больше никогда не покинет свое царство.
Он поднял валявшуюся на земле палку. Слабые, но все еще белые крылья выбивались за его плечами. И с посохом, крылатым странником он пошел по своей земле.
Никто в лесу, ни зверь, ни птица, не узнал в страннике любимого короля.
Король поселился под синим дубом, где когда-то было столько веселья, а теперь одни развалины.
Звери и птицы с любопытством смотрели на него. Он их расспрашивал о их житье-бытье, а сам говорил о человеке.
У человека есть дар: жалость.
— Мы тоже любим, — сказали звери.
Но жалеть, это не то, сказал странник, — можно полюбить жалея и жалеть не любя. Ваша любовь не как у человека, в ней нет ни середины, ни «или», ни «больше», ни «меньше».
— Согласны, — сказали звери, — мы обознались.
— Жалеть, это и значит быть человеком, — продолжал странник, — и еще, и это дано только человеку: ложь.
— Мы не виноваты, — сказали звери.
— Да вы и не поймете, — грустно улыбнулся странник, — да так, пожалуй, и лучше.
— Уж очень лиха королева! — сказали звери.
И каждый рассказывал о своей беде.
Каких-каких зверей и птиц не манил к себе дуб. И чем больше приходило к страннику зверья, тем шире и гуще разрастался дуб, точно хотел под своими ветвями приютить всех, в чьем сердце было желание послушать голос человека, не простого, а с мудростью нечеловеческой.
Скоро и до королевы — белой воронихи дошла весть, что синий дуб занял пол царства и с каждым днем растет и вверх и вширь. И читает она в черных книгах, что король, обращенный ею в человека, вернулся в свое воронье царство. Остается еще три дня и три ночи: ее чары разрушатся — человеческое с ворона развеется, и снова он станет властителем вороньего царства.
Гнев взорвал сердце воронихи: «погубить короля или погибнуть».
Срывая злость, она велела схватить сверчка и живьем изжарить в печке. Но как ни кликали королевского казначея и как ни шарили по всем уголкам и щелям, его и след простыл: сверчок устреконул под синий дуб предупредить короля.
И когда запыхавшийся сверчок рассказывал королю какая надвигается беда-под дубом, на своем алом коне появилась королева.
Ее лицо от гнева синее синего дуба.
Она сразу, по белым, торчащим за спиной, потрепанным крыльям, признала короля. И подняв волшебное лебяжье перо, велит королю в трехдневный срок достать ей живой воды.
— А не то, — пригрозила она, — не только вас, она разумела короля и сверчка, а и всех ворон белого царства превращу в кротов.
И пришпорив коня, взвилась прямо к себе в берестяную башню.
Король с трудом расправил крылья, но даже и взмахнуть не было сил, где уж там летать! Он взял в руку посох.
Где найти живую воду? А надо. Он должен спасти свой народ.
И вдруг та самая песня, как там, на гуляньи в последний вечер среди людей. И как тогда из сада, увлекаемый песней, так и теперь на голос этой песни он шел, удаляясь от дуба. А ему и вслед и навстречу пелась эта песня, освобождая его скованную душу.
Ему казалось, что он идет, а на самом деле он никуда не шел, а с посохом в руке, прислонясь к дубу, спал.
Прошла ночь, и другая, и третья на исходе. А странник все спит. И спать бы ему до зари. Как чудный звон пробудил его. Глянул странник — дуб словно ожил, звенит и сияет. Поднял он голову — а на дубе на каждой ветке качаются человечки в изумрудных халатах, на головах расшитые золотом тюбетейки; и у каждого в руках жолудь, и в каждом жолуде играет живая вода.
Дуб тряхнул своей курчавой макушкой, и светлыми дождинками оросил странника с головы до ног.
И все как один — птицы, звери, зверьки и зверюшки, стрекозы, гусеницы, цветы, травы, грибы и сломанные ветки и палый лист — видели как странник превратился в ворона, черного ворона.
II в знак восхищения перед смиренной мудростью своего любимого короля, все вороны его царства выкрасили свои белые перья в черные.