А белая ворониха, дав королю неисполнимую задачу достать ей живую воду, заперлась на двенадцативинтовый замок в своей берестяной башне.
Алый конь ее стоял наготове.
В башне жарко топилась печка.
Весь первый день ее душило желание мести: ей все представлялось, как она берестовым прутом ударит короля по глазам, и веки его сомкнутся, а пальцы заблестят кротиными когтями, и она его погонит в подземелье безвыходно рыть землю. А предателя-сверчка она схватит за шиворот и живьем кинет в раскаленную печь, и его гнусный стрекот навеки замолкнет.
Она одна — единственная королева вороньего царства, и нечего ей больше тревожиться и опасаться.
Но утром посмотрев в окно, она содрогнулась: ветви синего дуба, торжествуя победу, подходили к башне. Как обожженная, она металась по терему. Предчувствие неизбежного охватило ее.
Всю вторую ночь она, как затравленная, жалась у печки. Ветви синего дуба подошли к самой башне и стучали в окно. Ржал на привязи и подымался на дыбы ее нетерпеливый алый конь.
Куда бежать, где скрыться? и нет таких колдовских чар остановить и повернуть судьбу!
А на третьей заре, когда у синего дуба взблеснула живая вода и совершилось чудесное превращение — огонь охватил башню.
Пожар начался не сверху, не с терема, а с земли, с основания. Как потом рассказывали, вся берестяная башня как костер запылала.
И все сгорело: и королева и все ее сокровища, и колдовские черные книги, и лебяжье волшебное перо, и алый конь.
Вернувшись во дворец, король нашел только пепел. А кругом чадило: черная намять о злой королеве.
И все ее чары развеялись.
И тогда из-под земли вышли все порабощенные звери и силой живой воды стали снова зрячими. И все деревья ожили, и трава поднялась и зазеленела, и цветы расцвели. А уж как птицы поют, самим на удивленье откуда взялись такие голоса, и какие чудесные песни!
Все ждали, что король на радостях устроит маскарадный вечер. Но первое что он сделал, он отменил маскарады. На собственной судьбе он испытал, что вообразить себе можно все и даже на короткий миг стать лилией из гипопотама, львом из робкой овцы, но никаким и самым изумительным маскарадом себя не переделаешь. А надо, чтобы каждый оставался самим собой — какой он ни есть, и не гонясь за чужим обличьем, что-то сделал бы со своей душой. И только когда огненной жалостью расплавится сердце, и забыв себя, отдашь его людям и зверям, станешь больше льва и прекраснее лилии.
Судили, рядили птицы кому куда лететь.
Мудрец ворон, запасшись гербовой бумагой, писал неизвестно кому прошение о въезде в заморские страны. И так из осени в осень разрисовывал бумагу трехгранным вороньим письмом и ходил с лапами в чернильных пятнах. Птицы пробовали было над ним посмеяться, да он без труда зажал им клюв.
— Я, мол, лицо государственное, как же мне обойтись без бумажной волокиты. А вы глупые птицы, вы только горло дерете, а я пишу, да и ответа ждать мне дано сроку сто лет с лихвой!
Дятел только пожимал плечами.
— Да ну их, пусть уезжают. Надоели мне страх как. Вот другое дело, как снег выпадет, небо станет серым, соберется вся наша братья вечерять, тут и речи пойдут не такие. А эти перелетные — ужасные брехуны: вы слыхали, намедни журавль врал, будто страна есть, где солнце не садится за горку, а все на горке сидит и нет-нет для забавы огнем в кого попало швырнет.
От веселых сборов, от суеты, что подымали отлетные, было как-то особенно грустно.
Лиса угрюмо бродила по лесу и с досадой думала:
— Сколько снеди крылатой улетает. Только будущим летом, небось, случится полакомиться.
Просила белка проезжих журавлей:
— Милые жури, возьмите меня с собой. Страсть как хочется путешествовать.
Где там, засмеяли:
— Не беличье дело, — говорят, — да и глаза у тебя не так устроены. Никакой дали не увидишь, а все дело в панораме.
А дикие утки от белки только отмахивались.
Совы были в большом волнении, надели дорожное платье, и даже на ночь не раздевались, все ждали приглашения в заморские страны.
Еж, что не спал по ночам, слышал, как падал на землю каждый лист, как ломалась каждая сухая ветка, как под лапой загулявшего зверя вздыхала трава.
Грибы уходили до будущего лета в свое подземное грибное царство. А рябина в предутренних заморозках стояла в серебряной броне. В паутине запуталась муха и даже не пыталась освободиться, и только сердито на кого-то жужжала, что лето прошло слишком быстро.
Миша целыми днями сидел на заваленке, глядя в небо: ждал условного знака, чтобы завалиться спать.
Сначала ровными черными треугольниками пронеслись журавли. А потом аисты, нескладно размахивая крыльями, стали забирать высь и скрылись за войлочными облаками.
Рыжик уселся на дорожке и грустно глядел на ласточек, что подолгу отдыхали на перепутьи. Папа заяц начал вставлять в окна зимние рамы, а мама зайка, озабоченная и хлопотливая, принялась набивать обручи на бочку со свеже-просоленными огурцами.