Посошок задумался: об этом он никогда не думал. И в первый раз он испытывал себя, повторяя: что ты сделал, чтобы тебя полюбили?
— Ты думаешь, — продолжала голубая лошадка, мне далось все так легко? Когда я очутилась в витрине, поначалу мне было очень трудно. Все, начинай с той шляпы, под которой ты скрывался, встретили меня не очень дружелюбно, тыча «голубой», что таких как я не бывает. И все они были, или мне так казалось, очень скучные, ворчливые, и все ссорились, не доверяя друг другу, а от этого, ты еще не знаешь сколько беды идет в мире. И я подумала: если я единственная, значит и не такая как другие, но мне не пришла мысль меняться и стать как все, напротив. А когда они увидели мою веселость и ведь хочу всем только счастья! то сразу, а такое бывает всегда вдруг, все изменилось. Да та же шляпа со мной приветливо раскланивается. И это я, в одну из моих поездок, привезла нашей скучающей купле золотые ножницы, и она теперь все дни проводит за работой: шьет приданое не только себе, а и всем куклам в магазине, и веселая улыбка больше не покидает ее малиновых губ. А посмотри на негра, как он счастлив. Для него я раздобыла талисман у великана — великаны еще нс перевелись, я встретила одного в Нью-Йорке и подружилась с его сыном. От этого великанова сына у меня голубое стеклышко от разбитого окна самого высокого на свете, как уверял он, небоскреба. И всякий раз, как этот опечаленный разлукой негр задумывает побывать в своей родной Дагомее, ему стоит только заглянуть и это волшебное стеклышко, и тотчас же он попадает к своим цветным попугаям, и поперчив, ест бананы. Посмотри, с какой жадностью он смеется. Я убеждена, что сию минуту, вставив в глаз стеклышко, он там, на полях белых лилий, едет верхом на носороге и обмахивается пальмовым веером от назойливых африканских мух. Для птиц я превратила нашу витрину в чудесный сад: всякий вечер я им рассказываю о самых великолепных садах на свете, какие только были, какие есть и каких не бывает. И оттого поют они таким свежим голосом, как пели свою первую песню… Да перестань ты хмуриться.
Но хмурь уже рассеивалась, морщинки расправлялись на повеселевшей мордочке Посошка: глядя на лошадку, Посошок вдруг понял, что его гнали не за цвет и необыкновенность, а оттого, что ни в нем самом, ни в Сереже, ни в Сережиных игрушках, ни в вихрастом Петьке не было этой веселости голубой лошадки, этой легкой дорожки души к душе.
За разговорами незаметно пронеслось время. Петух, отдернув полог ночи со своего красного гребня, пел в третий раз. Кукла, со сна приоткрыв глаза, улыбалась лошадке — в руках ее поблескивали золотые ножницы. Негр, все продолжая смеяться, принес белую атласную подушку — голубая лошадка склонила над ней голову и тихо задремала.
Птицы, слетевшись из садов на тротуар под витрину, тихо пели предутренние песни — о лошадке, о ее нежной голубой шерстке, о сказке — о том, чего не бывает.
Посошок тут же, неподалеку от лошадки, свернувшись калачиком, в первый раз спокойно заснул.
С непривычки Посошок так разоспался, что потерял всякие сроки, а когда наконец проснулся, было самое утро.
Его голубой лошадки в витрине больше не было. Купил ли ее кто, или сама ушла — кто знает. Голубой лошадки не было, но Посошок, как бы пронзен ее силой, был не тот Посошок.
Кому попадет в руки, тот будет его беречь и любить: нет, он сам всякого, кого встретит, будет беречь и любить.
С таким чувством он вышел на улицу и весело, едва касаясь бархатными лапками земли, побежал прямо к Сереже.
Все сережины игрушки встретили его если не с восторгом, то во всяком случае благожелательно.
— А ведь он совсем ничего! — подумала синеглазая кукла и кивнула ему, — какая веселая рожица!
Грималка-кошка попыталась протянуть свою шотландскую лапу:
— Ты, дружок, — сказала она, глотая слова, — мне сегодня напомнил одного незабвенного кошачьего беса: он так же был прыток, как ты, и в ваших глазах блестит та же искра.
Старый знакомец капрал — за этот срок ему успели надоесть все солдаты на свете и все победоносные сражения — ласково махнул Посошку клетчатым носовым платком.
Клоун — сегодня он был в особенно ярком зеленом парике — не нашел ничего странного в зеленом цвете Посошка. А то, как открыто взглянул на него Посошок, совсем расположило клоуна.
— Любезный, как тебя?… — окликнул он зеленую собачку.
— Посошок, — радостно ответила собачка.
— А давай, Посошок, сделаем всеобщее сальто-мортале.
Тут подвернувшийся Посошку красный мяч предложил попрыгать вместе. А бисерный попугай очень вежливо, насколько в попугайном голосе звучит мягкость, прокричал:
— Здравствуйте!
Не остался равнодушным и математик-ослик.
— Извините пожалуйста, — сказал ослик, — вы на меня не сердитесь, ведь я тогда шутя… — и он сделал такое движение, будто сам себя лягнул.
Сережа как раз вошел в комнату, и увидя такого живого, с такой лаской в глазах, Посошка, встретил его как старого знакомого и очень удивился: где это он так долго пропадал.
— А что голубая лошадка? — вдруг спросил Сережа.