— Блестели? — повторила штопальная игла. — Нет, блеску в них никакого не было, зато сколько высокомерия!.. Их было пятеро братьев, все — урожденные «пальцы», и держались они всегда вместе, хотя и были неодинакового роста. Крайний, «Толстяк», стоял, впрочем, несколько в стороне от других; спина у него гнулась только в одном месте, так что кланяться он мог только одним манером; зато он говорил, что если его отрубят, то без него человек уже больше не будет годен для военной службы. Второй, «Блюдолиз», тыкался и в сладкое и в кислое, указывал на солнце и на луну; он же нажимал на перо, когда надо было писать. Третий палец, «Долговязый», смотрел на соседей свысока. Четвертый, «Златоперст», носил вокруг пояса золотое кольцо. И, наконец, самый маленький — мизинчик, он же «Пер-музыкант», ничего не делал и очень этим хвалился. Все они только и знали, что хвастались, и так мне надоели, что я бросилась в раковину.
— А теперь мы лежим и блестим, — сказал бутылочный осколок.
В это время воды в канаве прибыло, так что она хлынула через край и унесла осколок.
— Он продвинулся! — вздохнула штопальная игла. — А я останусь лежать — слишком уж я тонка; но я горжусь этим, и это благородная гордость.
И она лежала, вытянувшись в струнку, и долго размышляла.
— Я начинаю думать, что родилась от солнечного луча — так я тонка, — говорила она себе. — Право, кажется будто солнце ищет меня под водой. Ах, я так тонка, что даже отец мой — солнце — не может меня найти! Не лопни тогда мой глазок, я бы, кажется, заплакала. Впрочем, нет, не заплакала бы — плакать неприлично!
Раз пришли уличные мальчишки и стали копаться в канаве, выискивая старые гвозди, монетки и мало ли что еще. Вымазались они ужасно, но это-то их и забавляло.
— Ай! — взвизгнул вдруг один мальчишка: он укололся о штопальную иголку. — Вот штука какая!
— Я не штука, а барышня! — заявила штопальная игла, но ее никто не расслышал. Сургуч с нее сошел, и вся она почернела. Но в черном всегда выглядишь стройнее, и штопальная игла вообразила, что стала еще тоньше прежнего.
— Вон плывет яичная скорлупа! — закричали мальчишки, взяли штопальную иглу и воткнули ее в скорлупу.
— Черное на белом фоне очень красиво! — сказала штопальная игла. — И так меня легче увидеть. Только бы не захворать морской болезнью: этого я не перенесу — я такая хрупкая!
Но она избежала морской болезни — выдержала!
— Против морской болезни хорошо иметь стальной желудок и всегда помнить, что ты повыше простого смертного. Теперь я совсем оправилась. Чем ты благороднее, тем больше можешь перенести!
— Крак! — хрустнула яичная скорлупа: ее переехала ломовая телега.
— Ой, как давит! — завопила штопальная игла. — Сейчас меня стошнит. Не выдержу! Сломаюсь!
Но она выдержала, хоть ее и переехала ломовая телега; игла лежала на мостовой, вытянувшись во всю длину… И пусть себе там полеживает!
Жил-был купец, да такой богатый, что мог бы вымостить серебряными деньгами целую улицу и еще переулок впридачу. Однако он этого не делал, — иначе расходовал свои деньги, — и уж если тратил скиллинг, то наживал целый далер. Вот какой это был купец! И вдруг он умер.
Все скопленные им деньги достались его сыну, а тот зажил весело: каждую ночь он ездил на маскарад, запускал змеев, склеенных из кредитных бумажек, пускал круги по воде не камешками, а золотыми монетами. Немудрено, что денежки быстро проскочили у него между пальцев; и, наконец, из всего полученного им наследства осталось только четыре скиллинга, а из платья — старый халат да туфли-шлепанцы. Теперь друзья и знать его не хотели, стеснялись даже показываться с ним на улице. Только один из них, человек добрый, прислал ему старый сундук и сказал: «Складывай сюда свои пожитки!»
Это бы хорошо, да вот пожитков-то у него больше не осталось, так что он уселся в сундук сам.
А сундук был не простой: стоило только нажать на его замок, и сундук взвивался в воздух. Купеческий сын так и сделал: нажал, и — фьють! — сундук вылетел с ним в трубу и понесся высоко-высоко над облаками, только дно потрескивало! Купеческий сын поэтому очень побаивался, как бы сундук не разлетелся на куски, — ну и прыжок пришлось бы ему тогда сделать! Боже упаси от такого прыжка!
И вот купеческий сын прилетел в Турцию, зарыл свой сундук в лесу, в куче сухих листьев, а сам отправился в город, — в Турции стесняться было не нужно, там ведь все ходят в халатах и туфлях. Вскоре он встретил на улице кормилицу с ребенком и сказал ей:
— Послушай-ка, турецкая мамка! Скажи, кто живет в большом дворце, что стоит на краю города? В том, у которого окна так высоко от земли?
— Там живет принцесса, — ответила кормилица. — Ей предсказано, что она будет очень несчастной по милости своего жениха. Вот никто и не смеет бывать у нее иначе, как в присутствии самого короля и королевы.
— Спасибо! — сказал купеческий сын, потом вернулся в лес, сел в свой сундук, полетел, опустился прямо на крышу дворца и влез к принцессе в окно.