— Не надо, — сказал соловей. — Она послужила тебе, как могла. Пускай останется у тебя. Я не могу вить гнездо во дворце, позволь только прилетать к тебе, когда мне самому этого захочется. Тогда я каждый вечер буду садиться на ветку у твоего окна и петь тебе; и песня моя и порадует тебя и заставит задуматься. Я буду петь тебе о счастливых и о несчастных, о добре и о зле — все это тебя окружает, но скрыто от тебя. Маленькая певчая птичка летает повсюду: залетает и к бедному рыбаку и к крестьянину, которые живут вдали от тебя и твоего двора. Я люблю тебя за твое сердце больше, чем за твою корону, и все же корона окружена каким-то священным ореолом. Я буду прилетать и петь тебе! Но обещай мне кое-что!
— Все, что хочешь! — сказал император и встал величественный, как встарь, — он успел облачиться в свое императорское одеяние и прижимал к сердцу тяжелую золотую саблю.
— Об одном я прошу, — сказал соловей, — никому не говори, что у тебя есть маленькая птичка, которая рассказывает тебе обо всем на свете. Так будет лучше!
И соловей улетел.
Слуги вошли поглядеть на мертвого императора, и застыли на пороге. А император сказал им:
— С добрым утром!
Жила-была штопальная игла, которая воображала, что она необыкновенно тонка, и потому даже считала себя швейной иголкой.
— Смотрите, держите меня покрепче! — однажды сказала она пальцам, когда они вынимали ее из коробки. — Не уроните меня! Упаду на пол, чего доброго затеряюсь: очень уж я тонка!
— Будто уж! — ответили пальцы и крепко обхватили ее талию.
— Вот видите, я иду с целой свитой! — сказала штопальная игла и потянула за собой длинную нитку, но узелка на этой нитке не было.
Пальцы ткнули иглу прямо в кухаркину туфлю, — кожа на туфле лопнула, и надо было зашить дыру.
— Ой, какая черная работа! — воскликнула штопальная игла. — Я не выдержу! Я сломаюсь! Я сломаюсь!
И вправду сломалась.
— Я вам говорила! — возмутилась она. — Для такой работы я слишком тонка.
«Теперь она ни на что не годится», — подумали пальцы; но им все-таки пришлось крепко держать ее, потому что кухарка накапала сургуча на сломанный конец иглы и потом заколола ею свою косынку.
— Вот теперь я — брошка! — объявила штопальная игла. — Я ведь знала, что буду в чести; при хороших задатках из тебя всегда что-нибудь да выйдет.
И она засмеялась про себя, — со стороны ведь никогда не увидишь, как смеется штопальная игла. Гордясь собой, она сидела в косынке, точно в карете, и поглядывала по сторонам.
— Позвольте спросить, вы не золотая? — обратилась она к соседке-булавке. — Вы очень милы, и у вас собственная головка… Правда, очень маленькая. Постарайтесь ее отрастить, — не у всякого ведь головка сургучная!
И штопальная игла выпрямилась, да так гордо, что вылетела из косынки в раковину, куда кухарка как раз выливала помои.
— Отправляюсь в плавание! — крикнула штопальная игла. — Только бы не затеряться!
Но она затерялась.
— Я слишком тонка, я не создана для этого мира! — сказала немного погодя игла, лежа в уличной канаве. — Но я знаю себе цену, а это ведь очень приятно, что бы там ни говорили!
И штопальная игла по-прежнему держалась прямо и не теряла хорошего расположения духа.
Над ней проплывала всякая всячина: щепки, соломинки, клочки газетной бумаги…
— Глядите, как плывут! — болтала штопальная игла. — Они и понятия не имеют о том, кто скрывается здесь, под ними! Я скрываюсь, я тут сижу! Вон плывет щепка. У нее только и мыслей что о щепках; ну, щепкой она весь век и останется. Вот соломинка несется… вертится-то, вертится-то как! Не задирай так носа! Берегись, а то на камень налетишь! А вон газетный обрывок плывет. Давно уж забыть успели, что на нем напечатано, а он гляди как развернулся!… Я лежу тихо и терпеливо. Я знаю себе цену, и этого у меня не отнимут!
Однажды возле нее что-то засверкало, и штопальная игла подумала, что это брильянт. Это был бутылочный осколок, но он блестел, и она заговорила с ним. Она назвала себя брошкой и спросила его:
— Вы, должно быть, брильянт?
— Да, в этом роде.
И тот и другая думали друг про друга и про самих себя, что им и цены нет; а говорили они между собой о невежестве и высокомерии света.
— Да, я жила в коробке у одной девицы, — рассказывала штопальная игла. — Девица эта была кухаркой. У нее на каждой руке было по пяти пальцев, и вы представить себе не можете, до чего доходило их чванство! А ведь они ничего не делали — только вынимали меня из коробки да опять в нее клали — вот и вся их работа!
— А они блестели? — спросил бутылочный осколок.