Повёл очами по землянке своей, по тёмным углам и понял тогда, что он – дома, но, однако не совсем дома, что-то было не так ещё. Почти сразу сообразил – стены. Стены были налиты недомашней солидностью и располагали в своём составе элементами крепкого тёсаного камня. До каменных стен бытие Петруся не дотягивало ближайших впереди нескольких веков и потому всмотревшись внимательно Петрусь упорядочил стены свои в обыденные земляно-трамбованные.
…С каменными стенами к порядку вернулись и поскрипывавшие до того в неувяз половицы, которых ведь в землянке отродясь не было вовсе. А два богатых, туго набитых бульбою меха к порядку не вернулись. Мешки продолжали пузато таращиться на него вдоль стены, занимая чуть не добрую половину его жилища.
Петрусь в горечь глаз посмотрел на мешки и ещё раз мотнул головой – чтоб окончательно их испарить как несознательное видение. Но в голове только ойкнулось остатком головной его боли, а мешки остались въяву.
«Где бы мне это было раздобыть столько картопли?», подумал Петрусь.
«На всю зиму почти, наверное, хватит…», подумал он ещё и вдруг вспомнил, что зимы не будет.
Тогда он подумал, что головная боль лучше бы не уходила – ведь при ней нельзя было думать, а в сравнении с новой болью она была – маленькой. Петрусь повалился на лежанку и горько и тяжело застонал.
«Ох каки хороши мешки!», подумал он от боли шаря глазами вдоль сырых стен, «А какие на них добрые, родные верёвки. Предусмотрительно это я где-то разжился ведь… Верно, из-за верёвок и взял. Только почему – два? Пожадничал!..» И ему стало смешно, кака́ он всё-таки по пьяному делу бывает – жадина.
«Нет, тут и одной верёвки хватит вполне!», думал весело почти што Петрусь, развязывая один из добрых мешков, «Длинная, да прочная – качественная!». И развязал.
«Не испугайся, Петруська!», – сказал я ему весело, тихонько, из-за плеча и из мешка посыпалось золото.
Настоящее… Червоное. Червоней некуда. Петрусь аж присел!
Когда он постоял так, присевши и открыв рта своего в изумлении, около получаса, я ему тихонько сказал с-за плеча: «Самое, почитай, время в штаны навалять от радости!». Тогда он пристыдился немного и пришёл осторожно в себя. Сгрёб корявыми пальцами в горсти то несметно сокровище и долго тыкался в самый блеск его слегка поглупевшим от счастья смотрением. А там уж сталось.
Всё тогда стало правильно и всё одно к одному. В жизни. Как зацвела в поле любим-трава на месте рождения счастливого Петруськи. Всё с тех пор стало лакомо и до невъебения как-то совсем хорошо. (Таким словам я научился там, где пряничков светлых совсем не дают и куда попал за то, что оказывается при крещении укусил за бороду отца Тараса). Вмиг уладилось дело с Пидоркиным батькой. Ляху поднесли шиш под нос, а Петрусю да Пидорке наладили весёлую громкую свадьбу из тех, на которых по усам мёды, как говорится, текут. Весь хуторок изрядно тряхнуло на свадьбе той и ещё бы. Такого размаху не доводилось видеть не то скромному нашему хуторку, а и самым справным уездным сёлам. Вина душу греющего было выше краешек самых ненасытных горл и веселье шло напропалую не сорок чуть дней. Павами плясали, сбиваясь и с ног уже, красны девки и замужние бабоньки, а мужики отдирали в чёртовых коленцах таких «гопаков», что зачастую трещали на заде портки. Ну а потом зажилось.
Зажилось Петрусю с Пидоркою. Только вот было одно. Нюанс. (Слово заморское – оттуда же). На такой весёлой и радостной свадьбе смеялись не все. Три стареньких дедушки сидели в уголку всё на лавочке и качали седыми своими головушками на манер китайских болванчиков. Они были странники. И умели видеть чертей. Им оно всё было поровну, они своим существованием тягались давно уже с самим временем. Но на них никто внимания не обращал. Мало ли случается человеков у которых голова качается. Может она от ветру. И досуг с ними бы разбираться в каждый раз – качают, и нехай себе качают, если у них качается. А у всех было – веселье. Тем более, что иногда старые попадали в ритм и казалось, что может это просто ведь – музыка! И они может быть радуются. Но они не радовались…
