Неоник-сказки планеты Эстей...
Далеко-далеко, что несказанно где… Так давно, что не помнит никто, как же так… В те далёкие времена, когда три спелых вишенки подобно юным губам нежной прелести были неповторимо алы, свежи и неразборчивы… Когда королевства были малы и заносчивы, а волшебники и чародеи повсеместны и добры до бессовестного. В те далёкие времена простиралась на пути у заката волшебная страна Лунозёрье, и в ней, среди обступающих горных цепей, в ожерелье семи прекрасных озёр лунного света лежало маленькое королевство, в котором светила наивной нежностью своей принцесса Мелисента.
Королевство называлось немного странно – Переадор, но все привыкли. Король же от любви к своей прекрасной дочери и вовсе позабыл, как его зовут, и велел всем звать себя не иначе, как Мелиот. Что означало Мелисентын папа, сокращённо.
Страна была, как и многие там и тогда страны, сказочной, и уж чего-чего, а чудес в ней хватало. И великаны, и велипуты, и волшебники. И тролли, и разные драконы всамделишные, и всякие разности. Хватало чудес.
Вот одно из такое чудес сидело в главном покое – Ковровой зале – королевского дворца и сочиняло песню на лютне. Слух у него, возможно и был, но очень своеобразный: мелодии его навещали очень и очень интересные, но интересные во всём дворце лишь ему одному. Зато имелись скрытые резервы и возможности, которые нравились всей женской половине дворца от служанок до фрейлин. За что собственно его и держали в придворных музыкантах. Звали тоже интересно – Лэмисон. Но опять-таки никто не удивлялся.
И, конечно, особо – фрейлины принцессы. Две. Красивые, каждая по своему, одна вредная. Глаза рыжие, хаер зелёные, когда сердится. Когда добрая – наоборот: волосы прекрасно золотые, глаза изумрудные. Звали Нинет. А вторая всегда была добрая. И за это её звали Элис и считали немного помешанной. А она была просто тихая и хоть чаще грустная, но иногда и весёлая ведь.
Вот фрейлины другу этому, Лэмисону, вдохновение и поправили.
– А сыграй-ка дружок нам ты Чагу! – с порога Нинет пожелала и рукой очень плавно от самого плеча качнула: в отсутствии принцессы она была достойным её заместителем. – Или нет! Вот ещё – лучше, знаешь, напой ты нам песенку «Ты забыл мою любовь!»…
– Жахнемся? – парировал Лэмисон.
– Как это? – успела ещё по неопытности переспросить Элис, но Нинет оттащила её в уголок от бесстыжего музыканта и уж там, в уголке, объяснила на ушко ей – «как». Отчего ушки бедной Элис сразу же вспыхнули.
Всему виной, скорей всего, было линейное проистечение. Оно и породило принцессу. Словно утренний ласково-голубой свет озарил главную залу королевского дворца, когда принцесса вышла, прижимая к груди волшебное зеркало, которое было ей чем-то дорого, но никто пока не мог понять толком – чем.
– Ах, доброе утро, принцесса!
– Доброе утро, ваше высочество! – Нинет и Элис исполнили два воздушно-почтительных реверанса перед принцессой.
Лэмисон не исполнил при выходе принцессы ничего, если не считать пары не приличествующих времени аккордов на лютне, которые можно было счесть за одну из его обычных нигилистических выходок.
