Тревожные предчувствия охватили душу опечаленной женщины; мрачное беспокойство спугнуло радость и веселье, которые обычно так дружно уживаются под одной кровлей с красотой и юностью. Молодая графиня теперь предавалась только печальным мыслям. Она не замечала дивной природы в чудесном весеннем наряде, не слышала чарующих трелей соловья, не вдыхала пряный аромат цветов и не радовалась пестрому ковру цветочных куртин. Грустные глаза ее были неподвижно устремлены в землю, и тяжкие вздохи вырывались из стесненной груди. Наперсницы не смели утешать ее или развлекать разговорами и лишь безмолвно проливали горючие слезы, сочувствуя страданиям своей повелительницы. Если же глубокое молчание нарушалось, то лишь в час утреннего приветствия, когда одна из девушек поверяла госпоже знаменательный сон, в котором выпавший зуб или нитка жемчуга символически предвещали смерть близкого человека или горестные слезы; иногда они бродили среди могил и видели катафалк, увешанный щитами и гербами, или пышную похоронную процессию. Знамение было в графском доме даже среди бела дня. Во время обеда, когда девушки прислуживали госпоже за столом, вдруг раздался резкий звон стекла, так что испуганная графиня вскочила с кресла. Оказалось, что стоявший на полке бокал графа, из которого он обычно пил вино, треснул сверху донизу и раскололся в куски. Все присутствующие побледнели, и на их лицах изобразились смятение и ужас.
— Ах, да сжалятся над нами бог и все святые! — воскликнула графиня. — Это знак от моего супруга! Он ушел от меня! Он мертв, хладен и мертв!
С этого часа никто не мог ее переубедить в этом, и она не переставала тосковать и плакать. На третий день ее вдруг снова охватило смутное необъяснимое предчувствие чего-то недоброго. Тайный голос говорил ей, что она получит известие о муже. Она поднялась на высокий балкон замка и стала пристально вглядываться в дорогу, по которой граф уехал из дому, и вдруг увидела всадника, мчавшегося во весь опор через горы и долины, через камни и рытвины, а позади него, то взмывая высоко в воздух, то волочась по земле, реял длинный шарф, подобно вымпелу на высокой мачте, когда им играет ветер. Черным был конь, и черна была одежда всадника, летевшего стрелой к замку. Когда он был уже у ворот О ужас! Ютта узнала в нем Ирвина, облаченного в траур, и длинный черный флер спускался с круглых полей его шляпы до самых копыт лошади.
— Ах, Ирвин, милый мой паж, — в глубокой тоске крикнула с высокого балкона графиня, — какую весть привез ты мне? Что сталось с твоим господином?
— О добрая моя госпожа, — отвечал Ирвин, горько рыдая, — печальную весть привез я вам, и много слез прольют ваши прекрасные глаза. Сорвите венок с золотых кудрей своих и смените розовые одежды на мрачный траур. Граф Генрих скончался, он бездыханен и хладен как лед!
— О вестник несчастья! — воскликнула графиня. — О, сколько горя и страдания в твоем известии!
И едва произнесла она эти слова, как озноб потряс все ее члены, тень смерти затуманила сознание, колени подогнулись, и она без чувств упала на руки окружавших ее служанок. Все графство Халлермюнд огласилось воплями и рыданиями, когда его облетела весть о кончине графа, подтверждаемая заунывным похоронным звоном колоколов. Верные слуги и все подданные непритворно оплакивали смерть своего доброго господина.
Однако из всех страстей горе, пожалуй, менее всего способно убить человека, особенно представительниц нежного пола, которые при любом огорчении облегчают боль слезами. Сломленная горем вдова не умерла, как ни жаждала освободиться от бренной плоти, дабы ее душа, окрыленная любовью, могла нагнать дорогую тень супруга еще на пути к вечности. На сей раз желание графини не сбылось, да и было бы несправедливо, если б душа ее так поспешно покинула свою прелестную обитель, где ей указано пребывать, ибо пренебречь таким красивым и удобным приютом ради того, чтобы остаться под открытым небом, было бы сущим легкомыслием. Другое дело, если кто живет в закопченной, ветхой хижине, грозящей каждую минуту обрушиться. Здесь уж желание поскорее покинуть ее было бы простительно. В самом деле, если освобождения жаждет матрона, у которой уже каждая балка в стропилах трещит, то против такого справедливого желания возразить нечего. Но когда замогильные речи произносит женщина, потому что перестали звучать некие чувствительные струны в мозгу ее или какие-то надежды потерпели крушение, — это всего лишь суетное жеманство. Прекрасная Ютта решила умереть вместе со своим мужем, подобно супруге мудрого Сенеки[155], вскрывшей себе вены за компанию с мужем. Он истек кровью и умер, а к ней смерть все не шла, тогда она, вняв добрым советам, велела поскорей перевязать себя, полагая, что душа ее мужа успела отлететь далеко, и за нею не угнаться.