Когда первый бурный взрыв страдания излился в потоке слез и разбитое сердце молодой вдовы ненадолго успокоилось, она велела позвать верного Ирвина, желая услышать от него подробности о роковой судьбе ее господина. Она узнала, что именно в тот день и час, когда в замке увидели знамение, союзное войско выступило против штедингцев и закипела жестокая битва. Графу Генриху достался жребий первому напасть на полчища врага, и тогда в пылу сражения вражеская секира рассекла ему панцирь, а затем смертоносный дротик пронзил его грудь.
— Всему виной твоя небрежность, паж! — перебила графиня. — Разве не приказывала я тебе напоминать господину о его любви, если он, опьяненный жаждой победы, забудет об осторожности? Или ты онемел и не мог предупредить его, или он оглох и не услышал тебя?
— Ни то, ни другое, дорогая госпожа, — возразил паж. — Я вам еще не все рассказал. Рядом с вашим супругом скакал ваш брат, граф Гергард Ольденбургский; он только накануне выступил в свой первый поход и ныне желал испытать свое оружие. Полный отваги и юношеского огня, он бросился на вражеские копья и был окружен. Сотни мечей засверкали над его головой, так что плюмаж его нежным пухом разлетелся по ветру. Граф Генрих, увидев своего шурина в опасности, пришпорил коня и поскакал на помощь. Тогда я крикнул что было мочи: «Не горячитесь, дорогой господин, подумайте о вашей кроткой супруге!» Но он не внял моим словам и, обернувшись к своим рыцарям, громко воскликнул: «Вперед, за мной, кони и люди! Жизнь благородного юноши в опасности!» Вмиг оказался он в гуще схватки, прикрыл окруженного врагами графа Гергарда своим блестящим щитом, а могучая рука его косила густой лес копий направо и налево, как коса жнеца — спелые колосья в пору жатвы.
Графу Гергарду удалось вырваться из кольца врагов и с помощью своих уйти с поля брани, но его спаситель пал, став добычей смерти. Подняв забрало его шлема, я принял последний вздох моего господина. Убедившись, что я возле него, он ласково взглянул на меня. «У верного господина — верный слуга, — вымолвил он слабым голосом и протянул мне руку. — Ирвин, поезжай домой и передай графине мой предсмертный привет. Скажи ей, пусть не плачет и не горюет обо мне. Все будет так, как мы условились. Ах, поскорей бы ты соединилась со мной, Ютта, любезная моя!»
С этими словами граф испустил дух. Я видел своими глазами, как его чистая душа подобно легкой тени упорхнула из его уст к небесам, где в это время высоко стояло полуденное солнце.
Легко понять, как подействовал этот рассказ на слезные железы подавленной горем вдовы. Она безудержно рыдала, и глаза ее распухли от горьких и соленых слез. Чтобы не растравлять сердце своей госпожи, окружившие ее дамы велели пажу выйти, но графиня жестом приказала ему остаться.
— Ах, Ирвин, дорогой паж, мне мало того, что ты рассказал о господине, говори еще. Было ли его тело в пылу битвы растоптано копытами коней, или растерзано яростным врагом, или с почетом предано земле, как подобает славному рыцарю? Дорогой паж! Расскажи мне все, что знаешь.
Ирвин отер слезы, градом катившиеся по его белорозовым щекам, отчасти из сострадания к прекрасной графине, а отчасти от горя из-за смерти доброго графа, и продолжал свою речь:
— Не думайте, госпожа моя, что драгоценные останки вашего супруга были растоптаны или поруганы врагом. Войско союзников графа удержало за собой поле битвы и добилось блестящей победы. После сражения все рыцари собрались, чтобы оплакать своего брата и союзника, а затем, как священную реликвию, взяли его тело и похоронили с великой пышностью. Только сердце было передано врачам для бальзамирования, ибо благородные союзники решили в ближайшем будущем переслать его вам с почетным посольством. Все войско стояло, приспустив стяги и копья, а рыцари подняли вверх обнаженные мечи, когда в торжественной тишине мимо них проходила погребальная процессия. Глухо звенели литавры, а оркестр из свирелей играл заунывный похоронный марш. Впереди шествовал маршал с черным жезлом, за ним следовали четыре доблестных рыцаря: первый нес панцирь, второй — стальной щит, третий — блестящий меч, четвертый ничего не нес, он скорбно шествовал, согбенный непомерным горем, и молча оплакивал усопшего. Все графы и благородные рыцари следовали за гробом, обитым черной материей, увешанным тридцатью двумя гербами, а на крышке гроба зеленел лавровый венок. Когда гроб опустили в могилу, то все в глубокой тишине стали читать про себя Ave Maria[156] и Pater noster[157] за упокой души усопшего. Когда же грубые могильщики стали забрасывать яму землей и тяжелые комья так гулко застучали о крышку гроба, что мог бы пробудиться даже покойник, — сердце мое больно сжалось. Могильный холм обложили дерном и поставили три каменных креста: один у изголовья, другой — в ногах и третий — посредине, в знак того, что здесь похоронен немецкий герой[158].