— Это зимой прошлой случилось, в самом конце. Я рано чего-то проснулся в то утро, даже не светало. Будто разбудил кто. Лежу в келье и не пойму, а на душе — беспокойно как-то, гложет что-то, не отпускает, и предчувствие нехорошее. Ворочался-ворочался, а потом слышу вдруг, кто-то по коридору босиком шлепает, тихо-тихо так, не слыхать почти. Сперва подумал, кто-то из братии спозаранку шастает, но потом, — голос монаха зазвенел от волнения, и он мелко-мелко задрожал полноватым телом, — вдруг понял, Кто это! Это был Он, да, да, Он! Его шаги были, я ведь всегда знал Его поступь. Он покидал нас! Выскочил я в коридор, а там уж никого. И я всех будить, — ведь Он уходил! Помню, что в колокола звонил и братию всю переполошил, только не поверили они, а затем и вовсе скрутили. Но они плохо знали меня! — монах с нездоровым блеском в глазах рассмеялся. — Я вырвался! Слепцы! Они не видели, что Он ушел, но я-то чуял, Он не успел уйти далеко. Выскочил я из монастыря сломя голову да на босу ногу, башмаки посеял, пока от братии улепетывал. А потом наткнулся на следы босые, у леса, на опушке, — Его следы! И я — за Ним! Из сил выбился, но бежал, — боялся, что отстану. А потом глядь: следы Его — уже розовые от крови! И там я их потерял, оборвались прямо на снегу, будто по воздуху пошел. Я испугался: а вдруг насовсем ушел? Но не хотел верить, этого не должно быть, ведь Он обещал не оставлять нас! — монах с тихим отчаянием покачал головой. — Я много земель исходил, в монастырях других искал, в святых местах, но Его нигде не было. Везде только церкви, Им покинутые, и службы неведомо кому. А как-то не выдержал и, не помню в каком городе, прямо посреди мессы возопил: кому молитесь?! Стенам холодным? Алтарям каменным? Неужто не видите, что нет Его здесь?! Ушел Он от нас, и найти Его надо, чтоб не ушел навсегда! Мы же Его зверьком ручным сделать хотели, собачкой комнатной, под купола каменные загнать желали, в кельи глухие, но, по счастью, то нам не по силам. И никогда не будет по силам, ибо Он дышит там, где Ему дышится, и ходит там, где хочется, — монах на мгновение замолк, а затем горько рассмеялся. — Но меня не слушали, а выгнали из собора, из города, одержимым назвали. Слепцы! Имеющие глаза да не видят, имеющие уши да не слышат!
Я с затаенным ужасом смотрел на него, — он смеялся, но взгляд был по-прежнему неподвижен и будто застыл в точке, — меня он не видел. Он смеялся сам с собой и, слегка ссутулившись и раскачиваясь взад-вперед как маятник, бормотал под нос про шаги, кровь.
Я смотрел на ушедшего в себя монаха, а затем перевел взгляд на спутника и успел заметить, как скользнула по его плотно сжатым, словно окаменевшим губам та непонятная улыбка-усмешка, то ли горькая, то ли, напротив, странным образом счастливая…
…Я сидел у Насти дома, — она жила одна. Мы общались уже неделю — просто общались, никто не пытался прояснять отношений, но взаимопонимание наладилось быстро. И уже после первой встречи казалось, что знакомы чуть ли не с детства. Не знаю чем объяснить, но понимали мы друг друга порой с полуслова. Я помнил ту радость, пришедшую с ней, те мгновения счастья, и верил, что наша встреча не случайна.
Я не знаю, что тянуло к ней, — ведь Настю нельзя было назвать красавицей, и не подойди в тот день сама, я бы вряд ли обратил на нее внимание. На первый взгляд она была самой обычной девушкой — невысокая, русоволосая, сероглазая, — и вместе с тем многое в ней поражало. Она хорошо улыбалась — открыто и доверчиво, но улыбалась так очень редко — мне повезло в день знакомства. Ее взгляд почти всегда был тих и серьезен, и лишь в редкие минуты, когда улыбка касалась губ, глаза смягчались и светлели. Казалось, что ее постоянно что-то держит внутри, тайно гнетет. Я не раз замечал, как она, собравшись улыбнуться, в последний миг испуганно съеживалась, и вместо открытой, ясной улыбки выходило лишь жалкое подобие, но в чем причина, я пока не знал. Временами на нее нападало странное, непонятное оцепенение. Взгляд в такие минуты застывал, уходил в себя, и она лишь скользила им вокруг, но ничего, как понимал, не замечала и не видела. Когда же приходила в себя, несколько секунд непонимающе оглядывала комнату, словно вспоминая, где она. Это случалось не часто, но всё же случалось.
Меня поражали еще две вещи: рядом с ней проходили все боли, даже самые сильные, и не просто проходили — исчезали слабость, тошнота, самочувствие улучшалось, — я ощущал себя почти здоровым! И у нее всегда были теплые, временами горячие ладони — и на улице, в мороз (как-то гуляли и в такую погоду), она никогда не носила перчаток, но руки всё равно оставались теплыми.
