Настя была странная девушка. Один раз, когда я, придя раньше времени, застал ее в халате с коротким рукавом, она вдруг испуганно смутилась и, пролепетав, что ей надо переодеться, выскочила в другую комнату. Она и впрямь тогда натянула свитер, но я успел заметить кое-что: на сгибе левой руки у нее красовалось несколько глубоких шрамов. Я знал, что это такое, — такие я видел у одного знакомого после того, как он, не знаю, правда, из-за чего, но сильно напившись, вскрыл вены…
…Я сидел в кресле с пачкой фотографий. Последней был детский снимок Насти: с него смотрела девочка лет двенадцати, с челкой набок, и чему-то улыбалась — чуть удивленно, с ямочками на щеках. Отложив фото, я глянул на Настю, аккуратно протиравшую полку, и тоже улыбнулся — она мало изменилась.
Откинув голову, я прикрыл веки. Мне было хорошо и спокойно с Настей, рядом с ней уходили боли, и на время я забывал о болезни (Насте я ничего не говорил). Она успокаивала тревоги и страхи. Я мог вспомнить первую встречу здесь, когда, движимый жаждой откровенности, я рассказал предысторию случая на похоронах. И почувствовал, как завораживающе действуют на меня ее слова, голос, интонации, — мысли о вине отступили. Магия слова, не иначе. Ведь что говорила Настя, — что не я спаивал Петьку и прочее, — я и сам десятки раз говорил себе, хоть и безрезультатно, но стоило это повторить другому и вслух — всё менялось.
Я не заметил, как, уже открыв глаза, рассеянно смотрю в окно, наполовину задернутое шторой. А там на раскрошившийся огнями город лениво опускалась ночь. Настя жила на шестнадцатом, да и «свечка» — на холме, поэтому вся окрестность — как на ладони.
Я смотрел долго, застыв в прострации, — с Настей легко: можно просто молчать, ничего не говоря, — и очнулся, когда щелкнул выключатель. Ночь хлынула и в комнату. Порой от Насти можно ожидать чего угодно.
— Задумался?
— Да нет, — смущенно пробормотал я, — просто смотрел, как темнеет.
— Я так и подумала. Ну и выключила, — объяснила она, правда с некоторой торопливостью, будто оправдываясь.
Я почувствовал, как покраснела она в темноте, хотя лица разглядеть не мог — глаза еще не привыкли.
— Без света лучше, — ее голос странно звучал в темной, как бы съежившейся комнате. — Я люблю иногда так посидеть.
Она шагнула к проему, словно расступившемуся перед ней, и отдернула штору.
— Спасибо, — я тоже не совсем узнал свой голос, ставший вдруг более низким и глухим.
Настя, собираясь отойти, посмотрела в окно и неожиданно замерла. Картина зимней ночи завораживала: над затихшим заснеженным городом, в ледяной выси застывшим шаром летела луна, такая же белая, холодная, сверкающая, как равнина под ней, а над ней, по извечным орбитам кружились звезды, огромные, горячие, но бесконечно далекие.
Она замерла, а луна обрисовала под платьем, словно растворившимся в призрачно-пепельном свете, ее фигурку. Сердце забилось чаще. Я поднялся и встал рядом. Уткнувшись в стекло, Настя молчала. В комнату вползала тьма, окутывая оцепенением.
— Помнишь, Саш, — тихо сказала Настя, — говорил, что ночь нравится больше?
— Да. И еще вечер, — я водил пальцем по стеклу. — Наверно, с детства: ночью хорошо мечталось.
— И о чем? — она повернулась ко мне.
— О подвигах, конечно. О чем еще могут мечтать мальчишки? — я невольно улыбнулся, вспомнив времена, когда мог грезить сутками.
— Всех спасал?
— Ага. Землю — от пришельцев, Русь — от татар, бледнолицых — от индейцев, потом наоборот, — и я рассмеялся. — В общем, рыцарь без страха и упрека, Дон Кихот доморощенный.
Она немного грустно улыбнулись.
— А принцесс?
— Да это мое самое любимое дело было! Спасал пачками, за меньшее и не брался. Хотя… — я запнулся и пожал плечами, — это было давно. И прошло.
— Вот именно, что прошло, — губы ее чуть скривились. — И что сейчас, тоже пройдет…
Настя помолчала, а затем почему-то заговорила шепотом:
