— Знаешь, я как-то читала книгу одну, и там был эпизод такой: героиня просыпается ночью, а вокруг — тишина, тишина полная. И вот, представь, в этой тишине вдруг затикали часы сломанные, на стене висели не один год, затикали сами, просто так, без причины, хотя их никто и не чинил. Наверно, это была фантастика, я не помню, но помню, что она, ну, героиня та, вдруг поняла, что жизнь уходит, и уходит неудержимо. Понимаешь? Понимаешь, как это страшно проснуться ночью, в тишине, а потом в этой тишине начинают идти часы, которые были сломаны. И ты вдруг понимаешь, что жизнь-то уходит и ничем ее остановить нельзя, — Настя замолкла, а потом слабо усмехнулась. — Я после этого старый будильник выбросила и купила электронный. Потому что боялась, что проснусь ночью и услышу, как часы тикают. И всё пойму. А мне не хочется, не хочу я, неправильно это… — и она хрустнула пальцами. — Хотя не помогло. Я не знаю, что это было, может самовнушение или еще что, но недавно я проснулась ночью и, представляешь, — в голосе Насти появились нескрываемые нотки страха, — услышала, как тихо-тихо, без остановки идут какие-то часы. Но у меня тогда уже не было вообще никаких механических! Может, это у соседей тикало, но мне тогда так страшно стало, так страшно! Я вскочила, свет повключала везде, квартиру обыскала, но ничего не нашла, а они всё тикали и тикали! Я чуть с ума не сошла, радио врубила и всю ночь при свете просидела, но под утро всё-таки заснула. Больше со мной такого, правда, не было, но одного раза хватило, — и она опустила голову. — Я боюсь этих часов, боюсь, хоть теперь их и не слышу, но я-то знаю, что они идут. Идут себе потихоньку, и всё проходит, а это так страшно, особенно для девушки, так не хочется стареть, до слез. Знаешь, — она вновь усмехнулась, — я ведь стала в последнее время и по ночам в подушку плакать, будто в шестнадцать, но тогда это ведь другое было. Тогда плакала, но и надежда была, что всё еще впереди. Я даже любила так плакать: так сладко, когда веришь, что всё скоро изменится. Но часы всё тикают, а ничего не меняется, и теперь вот смотришь и не знаешь, есть ли там еще что впереди или темь одна и ждать уже нечего. Скажешь, молодая еще, чего беспокоишься, так ничего ведь может и не изменится. Так и будем всё бегать, а зачем, и сами не знаем. Мы бегаем, а они всё идут, и всё равно обгонят, как бы ни бегали.
— Я не знаю, Насть, может, просто не стоит их бояться? От них не убежишь, и натикают сколько положено, как ни вертись.
— Я знаю, — она чуть вздохнула и вновь уткнулась в стекло, блуждая невидящим взглядом в ночи. — Глупо это всё…
— Поэтому плюнь и забудь.
— Хорошо бы еще и они про нас забыли, шли бы себе потихоньку и никого не трогали, — Настя, повернув ко мне голову, попыталась улыбнуться, но лишь вяло махнула рукой. — А, впрочем, хватит. Кому мы все нужны?
По губам ее скользнула улыбка — немного вымученная, с горечью. И всё произошло само собой.
— Насчет тебя могу сказать, кому, — и я коснулся ее руки…
…Я лежал и смотрел в окно, а рядом прижалась Настя, с поблескивающим, просветлевшим взглядом и блуждающей улыбкой на губах. Посветлело и в комнате. Силуэт рамы распластался на полу бледным крестом. И лунный свет падал сквозь стекло, отражаясь от подоконника и стола, наполняя воздух пепельным сиянием, заставляя ощущать вещи призрачными и нереальными. И, казалось, дотронься до них, они просто исчезнут, колыхнутся и пропадут, растворившись в прозрачном эфире.
А за окном совсем стемнело. Голубой экран неба погас, и проступил за ним дальний космос — безбрежный, бездонный, безмолвный. И Галактика, застывшая Млечным Путем, туманной радугой висела над засыпающей землей — искрясь, сверкая, переливаясь. Засыпал и город, на город опустилась ночь. Может, из-за шестнадцатого этажа, а может, только казалось, но вокруг было удивительно тихо. Тишина была непривычной — ни машин, ни грохота товарняков у переезда, ни гомона кафе на первом, — мир затих. Казалось, эта ночь, бескрайняя зимняя ночь, заворожила, заколдовала всё белоснежным волшебным молчанием, и всё молчало в тишине и покое, лишь по крышам и пустынным улицам одинокой сомнамбулой бродило полнолуние. Город был буквально залит им, его призрачным светом, и тоже казался призрачным и нереальным, словно явившись из сна, из сказки, — заколдованный город, Город Тишины. Он широко раскинулся на темных просторах, город воздушных башен и серебристых стен, выписанных лунными сполохами, а мы — в центре города-призрака, в высоком заоблачном замке, зачарованном замке безмолвия.
