Но Настя не слышала — она отрешенным взглядом смотрела на меня, но меня не видела. И я знал, что не услышит, — она слушала, как тикают в этой звенящей тишине те самые часы, как утекает жизнь и капают секунды; и знал, что меня не видит, бродя в холодном блеске тысячи зеркал. Я знал, что сломанные часы идут и для меня, отсчитывая последние месяцы, недели. Что безнадежно, как и она, заплутал в том заколдованном Замке Судьбы и Смерти, где с каждого зеркала ухмылялась Женщина в маске и торжествующе шептала: «Я скоро приду… Жди…» И мне не выбраться — ведь даже разбив все зеркала, я наткнусь на непробиваемую стену, имя которой — Смерть. И не добраться до Насти — никогда, потому что у каждого свой зачарованный зал и свои тысячи зеркал, у каждого — своя Стена.
Я знал, и только стискивал зубы, и слезы капали на подоконник. А Настя стояла рядом, устало склонив голову, с улыбкой на губах, завороженной и оцепенелой, — сомнамбула в зазеркалье.
И мы были вдвоем в этой комнате, застывшей в тишине, и одни в бескрайнем мире — в этом спящем, залитом луной городе-призраке, на этих заснеженных темных равнинах, на этой маленькой планете, затерянной в бесконечных вселенских просторах, — я и она, она и я. И ничего сделать уже было нельзя, — ночь за окном молчала, и молчаливо зависла в зените луна, безмолвная и бесстрастная, и холодно переливались звезды, по-зимнему яркие и крупные, дрожа и мигая в прозрачном морозном воздухе…
…Долго проплутав, мы наконец-то забрели в селение. Низкие глинобитные дома с темными провалами окон и ленивый брех собак встретили нас на околице.
Поддерживая своего спутника, монах осторожно вел его по разбитой, ухабистой улице. Я украдкой оглядывал эту странную пару — один другого стоил. Впрочем, на монаха только изредка накатывали эти приступы, когда начинал мелко дрожать и, раскачиваясь взад-вперед, словно маятник, нес чепуху с нездоровым блеском в глазах. В остальном вроде обычный человек, не без странностей, конечно.
Но больше интересовал спутник: было в нем что-то неуловимое, ускользающее, но что — не мог понять. То ли взгляд такой, то ли улыбка (еще не раз замечал, как проскальзывает иногда на плотно сомкнутых губах та странная, непонятная улыбка-усмешка). И к тому же он молчал: сколько ни бился, пытаясь заговорить с ним, — бесполезно, ни слова, и всё также бессмысленно пялился куда-то в даль.
…Мы прошли базарную площадь, когда я услышал за поворотом шум. Прибавив шагу и оставив монаха со спутником позади, я повернул и увидел у высокого каменного дома толпу. Заинтересовавшись, я аккуратно протолкнулся в первый ряд.
А там, у калитки, на дощатой скамейке, лежала, свесив руки, худенькая русоволосая девочка лет двенадцати, с челкой набок. Губы — посиневшие, взгляд — потух, остекленел. По восковой коже разливалась мертвенная бледность, а на заострившееся и еще такое детское лицо медленно наползала жуткая, гримасничающая маска — маска смерти. Маска издевательски улыбалась кончиками губ, обнажая мелкие зубы, торжествуя победу. Рядом — двое: этакий красавец-аристократ в черном изящном костюме, с такими же черными волосами, зачесанными назад, снисходительно склонив голову, что-то втолковывал второму, плотному, низенькому, с поседевшими висками и горестно оцепеневшим взором. Голос первого был резок и нетерпелив.
— Еще раз объясняю, — слегка кипятясь и начиная выходить из себя, говорил он, раздраженно теребя пуговицы, презрительно поблескивая жгучими глазами, — твоя дочь мертва! Помочь уже нельзя!
Он быстро наклонился и схватил кисть девочки.
— Пощупай сам! — и его тонкие и яркие, будто накрашенные, губы скривились. — И пойми наконец!
— Но как это может?! — отец девочки словно очнулся и всплеснул руками. — Утром же бегала!
И, не слушая новых объяснений, он обхватил голову и застонал. Красавец-аристократ в сердцах плюнул, повернулся к толпе и вроде бы печально улыбнулся, но глаза поблескивали по-прежнему презрительно.
— Не в моих это силах. Если бы мог хоть что-то… — он развел руками. — Но я не Господь. Готовьте лучше к погребению.
И поправил волосы, изящно и небрежно. А отец девочки опустился у скамейки и закрыл лицо.
— Эй, Иаир, — продребезжал чей-то старческий голос, — верно человек говорит. Иди обмой дочь. Слезами горю не поможешь.
— Верно! — загудела толпа. — Теперь похоронить надо как подобает.
— А вот и святой отец. Он-то сейчас и нужен.
Я понял, что появился монах. Толпа качнулась и расступилась, — это был и впрямь он, под локоть со спутником. Монах чуть приосанился, хоть, видно, слегка и робел.
— Что случилось, братья мои? — смущенно смотрел он на людей, но, войдя в круг, всё понял.
Монах скорбно покачал головой и, пробормотав под нос молитву, быстро перекрестился. Толпа сразу смолкла, словно ожидая от него еще чего-то. Тут-то всё и началось: послышался тихий, но уверенный голос:
— Что смущаетесь и плачете? Девица не умерла, но спит.
Я удивленно обернулся. И, пораженный, замер — передо мной невозмутимо стоял… спутник монаха!
— Т-т-ты? — только и пролепетал я и растерянно развел руками.
