А затем я вновь увидел девочку — она шла навстречу и доверчиво улыбалась. И стало тихо, как в церкви ночью, всё смолкло, лишь по-прежнему где-то тикали часы. Они тикали, и девочка менялась, взрослела, а когда подошла, передо мной уже стояла девушка, но улыбалась всё так же хорошо — по-детски. Она протянула руки — на левой почему-то темнели шрамы — и ласково позвала, а после, обвив шею, прильнула теплыми губами, и в тот же миг ее губы превратились в холодные губы маски, а глаза — в темные гнилые провалы.
Я закричал от ужаса и омерзения и, отшвырнув хохочущую старуху — слепую сумасшедшую старуху с седыми растрепанными космами, — в отчаянии бросился на зеркала. Я бил их вдребезги, голыми руками, и резался в кровь, а они появлялись вновь. Зеркала сыпались, звеня и сверкая, забрызганные кровью, но хохот не смолкал. Он хрипел и перекатывался под сводами, под несмолкаемый звон, и сквозь него насмешливо каркала Женщина: «Глупец! Это уже не зеркала, а стена!»
И я знал, что это стена, но в слепом отчаянии всё бился об нее головой, но тщетно. А когда, обессиленный, упал на зеркальный пол, издалека раздался знакомый голос:
— И тебе говорю, встань!
Ослепительная вспышка — и зачарованный замок рухнул в полыхнувшую огнем пропасть…
…Я очнулся на траве, чувствуя, как быстро уходит та пронзительная нестерпимая боль, то безысходное отчаяние.
— Очнулся, очнулся! — услышал я обрадованный голос монаха.
Приподняв кружившуюся голову, я увидел его улыбающееся лицо — ясные глаза блестели радостью, — а рядом стоял его Спутник. Вокруг холмилась равнина, поросшая ковылем и луговым клевером. Возле ракитника мирно пасся осел. Я взирал на пейзаж с некоторым удивлением.
— Это мы тебя вывезли, — торопливо пояснил монах. — Испугались там все сильно, когда девочка встала, вот и выпроводили. Спасибо хоть Иаиру, вон осла подарил. Без него умучились бы.
— А… а девочка та, как? — меня почему-то это сильно волновало.
— Бегает, поди! То ли еще будет!
И он преданно посмотрел на Спутника. Тот невольно улыбнулся при виде его безыскусной радости и чуть кивнул, словно подтверждая: будет. Я вздохнул и откинулся на траву, чтобы вновь провалиться в сон, но теперь здоровый и крепкий…
Когда я проснулся, на западе вовсю горел закат. Набухшее алым светило почти полностью погрузилось за холмы, рдея лишь пунцовой макушкой. На противоположной стороне небо потемнело, наливаясь ясной и прозрачной синевой, со дна которой готовились вынырнуть первые звезды, но солнце еще не ушло.
Я лежал и смотрел в высокое закатное небо, подсвеченное багряным, расцвеченное ультрамарином, насыщенное свежестью и чистотой. И мне было хорошо — то ли от сна, радостного и светлого, то ли просто от пьянящего вечернего воздуха. Было хорошо и спокойно, и я лишь тихо улыбался — ведь надо мной мое небо. И хотелось о чем-то мечтать — далеком, прекрасном, несбыточном, мечтать бесцельно и бездумно, ничего в действительности не желая, ни о чем не жалея — ни о прошлом, ни о грядущем, мечтать беспечально и безмятежно. Со мною часто случалось такое, особенно по вечерам, когда на горизонте, в полнеба, полыхает прощальное зарево и воздух становится прохладным, прозрачным, ясным, а в пурпурной вышине разливается неповторимая тишина, которую хочется слушать, забыв обо всем. Когда чувствуется приближение ночи и на еще светлом небосводе, сразу после захода, одиноко зажигается серебристая звездочка, дрожа, искрясь и разгораясь. Я тогда не знаю, что творится в моей душе, замирающей в такие мгновения, когда знаешь, что хочешь жить вечно, что жизнь — это радость, только тихая радость и ничего больше, такая же тихая, как этот вечер, этот воздух, это небо.
И я лишь лежал и улыбался, а вокруг улыбалась радость, кроткая и умиротворяющая, что розовела облаками в светописи заката и веяла прохладой с востока, радость безмолвная и просветленная, радость исцеления и жизни, поверившей, что она никогда не кончится…
…Рядом зашуршали. Я повернул голову — это был монах. Разлегшись на земле, разложив листы и морща лоб, он что-то быстро писал, время от времени отрываясь и устремляя отрешенный взгляд вдаль. Он морщил лоб, но глаза его светились. Я улыбнулся и окликнул:
— Где твой Спутник, святой отец?
Он вздрогнул и непонимающе взглянул на меня, видимо не сообразив в первый момент, что я его спрашиваю.
— Я такой же святой, как и ты, — наконец-то поняв, он негромко рассмеялся. — Теперь все святы, и не Он моим спутником был, а я его. Даже когда водил за руку. Слепой зрячего не ведет.
— Сам-то Он где?
— В селе том, позвали Его, — монах отодвинул бумаги и положил перо. — Обещал до захода вернуться, — слегка прокряхтев, он уселся и почесал затылок. — Может, худо кому. У людей всегда ведь нужда какая-нибудь найдется.
Я посмотрел на бумаги.
— Что пишешь?
Монах сразу посерьезнел, но глаза засветились.
— Я не пишу, — строго поправил он, — я записываю.
— А что?
