– Вот именно. Не в какое-нибудь изысканное португальское захолустье с непроизносимым названием, не в игорные притоны Макао и даже не на сумрачные берега норвежских фиордов. А в Литву, которую демонстративно путает с Латвией специально ради возможности презрительно вздернуть бровь, когда его поправляют. И не по делам, а просто погулять. Это настолько странно, что впору начать беспокоиться… погоди, а может быть в папке были письма? Первая любовь, внезапный отъезд, бурная переписка, весь вот этот вот сентиментальный набор из серии «жизнь неумело подражает литературе»?.. А теперь нашел на даче ее письма, вспомнил все, разыскал подружку в каких-нибудь «Одноклассниках», выяснил, что она, например, в счастливом разводе, а у него как раз бес в ребро, так удачно совпало, надо ковать железо, пока горячо? Тогда все становится на места.
– А знаешь, вполне может быть, – согласилась Леля. – Это бы многое объяснило. И как он на эту папку с бумагами смотрел, и почему ничего не стал рассказывать, и почти сразу уехал, хотя собирались возвращаться в город вместе… Да, слушай, тогда все сходится. А что, было бы смешно. Я хочу сказать, славно. Красиво и в меру старомодно, и папе очень идет, как это его дурацкое длинное пальто, в котором кто угодно выглядел бы пугалом, а он – вполне себе королем в изгнании.
– Да уж, – вздохнула сестра.
Кофе в чашке, как и следовало ожидать, получился совсем невкусный, но вместо того, чтобы выпить его залпом, как горькое лекарство, Феликс неторопливо цедил глоток за глотком в надежде, что если потянуть время, дождь успеет закончиться. Однако дождь, как назло, попался старательный и упорный, настоящий трудоголик, мечта любого работодателя, но не моя. Ох, не моя.
К счастью, у портье обнаружилась целая коллекция зонтов, забытых постояльцами. Судя по виду и состоянию, большинство могли сделать честь любому археологическому музею, но один более-менее приличный среди них обнаружился – трость, с крепкими спицами, довольно большой, серебристый, как самолетное крыло. Ладно, по крайней мере, не розовый и не в цветочек; можно сказать, повезло.
Тем не менее, зонт его – не то чтобы всерьез раздражал, но немного беспокоил. И только на пороге, открыв его, вспомнил: в том рассказе у персонажа тоже был серебряный зонт. Я же его специально придумал, чтобы обозначить: наступило будущее. Все вокруг стало серебряным и блестящим, из каких-то удивительных футуристических материалов, нам и не вообразить.
Самое смешное, что угадал.
Оказавшись на улице, поежился: слишком холодно, промозгло, «мряка», как говорила в таких случаях бабушка Ганна. Смешное слово, поднимает настроение; как бы мы, интересно, справлялись с жизнью, если бы не смешные слова? Вот и сейчас – впору вернуться обратно в гостиницу и сидеть там в сухости и тепле до завтрашнего поезда, неплохой шанс войти в «Книгу рекордов Гиннеса» в номинации «самая нелепая поездка на выходные», – а я улыбаюсь до ушей, как дурак. И уже сворачиваю за угол, так что никаких рекордов, не обижайся, дружище Гиннес, в следующий раз.
Шел, глазел по сторонам, удивлялся не столько увиденному – на самом деле город как город, умеренно старенький, умеренно чистенький, этакая наскоро припудренная Европка для бедных, как и предполагал – сколько себе. С какой стати дурацкая улыбка не только не сползает с лица, а с каждым шагом делается все шире? Почему походка стала такой легкой? И как получилось, что у меня совершенно не болит измученная ночевкой в поезде и слишком мягким матрасом гостиничной койки спина? Не то чтобы я возражал, а все-таки непорядок. Это моя спина, я знаком с ней много лет и точно знаю: ей сейчас положено болеть! И голове, кстати, тоже положено, она с утра твердо обещала испортить мне день. И что, и где?!
В общем, все претензии в итоге сводились к одной: какого черта мне тут так хорошо?
Вот уж действительно, безобразие! Я буду жаловаться, – весело думал он, ускоряя шаг.
Шел, как летел, едва касаясь земли.
В каком-то переулке увидел надпись по-русски: «Я тебя люблю». Почему-то обрадовался, словно обращение и правда было адресовано ему лично. Устыдившись этой наивной радости, насмешливо, почти с вызовом подумал: «Любишь? Ладно, тогда обними», – и явственно ощутил, как на плечо опустилась рука, невидимая, но такая тяжелая и теплая, что язык не поворачивался сказать себе: «померещилось». Оно-то, конечно, померещилось, не вопрос. Но так качественно, что окончательно лишило его душевного равновесия. Но не приподнятого настроения, нет.
– Что делать-то будем? – спрашивает Стефан. И почти сердито добавляет: – Слушай, прекращай прикидываться моим вымышленным другом. Мы оба знаем, что быть видимым тебе легче, чем невидимым. Ну и на кой хрен тогда выделываться, изображая бесплотного духа, до которого тебе, будем честны, пока как пешком до луны?
