Ночью разделили по-братски единственную таблетку ксанакса, завалявшуюся в аптечке с прошлой зимы, когда летали в отпуск на Бали, и Доминика, панически боявшаяся самолетов, выпросила снотворное у подружки, чтобы не трястись всю дорогу, а просто проспать этот ужас или хотя бы какую-то его часть. Тогда все отлично получилось, а сейчас Патрик заснул как младенец, но сама Доминика ворочалась с боку на бок часа полтора прежде, чем окончательно поняла, что дозы ей не хватило. Ничего не поделаешь, в половине третьего ночи, да еще и без рецепта никакого снотворного не добыть.
Решила занять себя делом, но посуду они зачем-то вымыли с вечера, глажка пока не скопилась, плита и сантехника сверкали чистотой, а о том, чтобы готовить или разбирать рабочие документы, даже речи быть не могло. Потому что еда – удовольствие, в сложившихся обстоятельствах совершенно неуместное, а работа всегда казалась ей трудной, но радостной дорогой в их с Патриком общее будущее. Которого, притворяться бессмысленно, больше нет.
Поэтому вместо рабочих документов принялась разбирать книги. Все равно давно собиралась привести в порядок библиотеку: что-то выбросить, что-то раздарить, а большую часть оставшегося упаковать в коробки и надписать, оставив на полках только самое необходимое. Думала: если нам правда придется сдавать квартиру, разобрать и вывезти книги – это будет самая сложная часть процесса. Вот прямо сейчас потихоньку и начну.
Среди книг обнаружился прошлогодний ежедневник. Недрогнувшей рукой швырнула его в кучу, предназначенную для растопки. Из ежедневника выпала красная закладка. Взяла ее, чтобы проверить, не пластиковая ли. Но нет, оказалась бумажная, с какой-то надписью. Прищурилась, прочитала: «Пропал кот? Сломались очки? Надоело мыть посуду? Жизнь скоротечна? Позвоните Барбаре!» Надо же, та самая, из кафе. Ясно теперь куда она подевалась – сунула в ежедневник, а ежедневник – на книжную полку, все равно почти им не пользуюсь. И привет.
Подумала: как же мы с Габичкой тогда веселились! Хорошие были времена. Впрочем, у меня всегда были хорошие времена, жаль, что они закончились сегодня, вернее, уже вчера, в тринадцать часов десять минут, будь они прокляты, эти часы и минуты. Хотя при чем тут они.
Машинально скомкала красную бумажку, потом опять развернула, разгладила – зачем? Низачем, просто так. Некоторые физические действия совершенно бессмысленны и бескорыстны, как агония умирающего – движение ради движения, чтобы нашим мышцам было не очень скучно на пути к неизбежному концу.
Уже положив послание Барбары обратно, в кучу ненужного бумажного хлама, приговоренного к скорому сожжению, заметила на ней какие-то цифры. Снова взяла, присмотрелась: так и есть, телефонный номер. Восемь, шестьсот десять и так далее, все как положено. Обычный местный мобильный номер. Очень странно. Раньше его не было. Точно не было, мы с Габией еще смеялись: наверное эта Барбара – что-то вроде полиции или даже Господа Бога, все нормальные люди сами должны знать, как ее найти.
Подумала: а может, это другая бумажка? Точно такая же, как та, из кафе, только с номером телефона? Я ее нашла где-нибудь в другом месте и машинально сунула в ежедневник, а потом забыла? Вообще-то, со мной еще не такое бывает, я же правда очень рассеянная, Патрик не совсем зря опасается, что я без него пропаду.
Так разволновалась от этого дурацкого несовпадения, что пошла на кухню и поставила кофе – какого черта, все равно не сплю. Достала из банки с якобы гречкой припрятанную пачку сигарет, которые изредка курила тайком от Патрика, великого сторонника здорового образа жизни – и чем это ему, спрашивается, помогло?! Вышла на балкон с сигаретой и красной бумажкой, которую почему-то взяла с собой. Подумала: четыре часа утра, самое время позвонить этой Барбаре. Сказать ей: кота у нас нет, очков не ношу и посуду как-нибудь, ладно, помою сама, а вот жизнь, дорогая Барбара, и правда до нелепости скоротечна. И ладно, если бы только моя.
Внезапно разозлилась на всех сразу – на зачем-то заболевшего Патрика, на автора глупых призывов позвонить Барбаре, и на себя, великовозрастную дурищу, в глубине души готовую ухватиться за возможность позвонить неизвестно кому, как за самую настоящую надежду – господи помилуй, надежду – на что?! Разозлилась так сильно, что почти развеселилась, таким особым яростным весельем, которое отлично подходит для безумного кинематографического хохота и кабацкой драки. И, наверное, больше ни для чего.
Поскольку бить было некого, а зловещему хохоту на балконе в четыре утра препятствовало полученное воспитание, Доминика просто достала из кармана пижамной куртки телефон, с которым, как большинство рассеянных людей предпочитала не расставаться никогда, даже в постели, чтобы гарантированно не потерять. Криво ухмыляясь, набрала отпечатанный на красной бумажке номер, заранее воображая, как сейчас подскочит его обладательница, кем бы она ни была. Если, конечно, не сообразила перед сном отключить звук.
