– А при чем тут твое сердце?.. Так, стоп, дай сам угадаю. Неужели до тебя дошли ее молитвы?
– Ну да, – почти невольно улыбается Таня. – Я вообще-то сейчас не на дежурстве. У меня выходной. Даже два выходных подряд, но, как видишь, только теоретически. Пришла домой, упала на диван, не раздеваясь, закрыла глаза… И, похоже, сразу уснула обратно на работу. Сплю и слышу, как кто-то зовет полицию – страстно, как Деву Марию. Очень трудно в таких обстоятельствах просто перевернуться на другой бок. Надо будет сказать начальству, что мне теперь положен отгул. А ты все-таки иногда поразительное чудовище. Такой милый, покладистый, был бы котом, забрала бы к себе жить. И вдруг – бдыщь! – привет, уважаемое человечество, я твой самый страшный кошмар. Сколько лет тебя знаю, никогда не привыкну. Ну вот зачем ты к ней прицепился?
– Как это – зачем? А зачем вообще цепляются к девушкам? Она мне понравилась. И будет нравиться примерно до заката, таков мой прогноз. Потом отстану. Забуду ее навсегда. Верь мне. Было бы из-за чего хипешить.
– Теперь это называется «понравилась»! И к чему это приведет? Будет у психиатров одной безнадежной пациенткой больше – ты этого добиваешься? Другого результата все равно не дождешься.
– Пари? – предлагаю я.
– Пари? С тобой? Матерь божья, на что?
– На поцелуй, – смеюсь. – Если я проиграю, тебе приснится, что я тебе поцеловал, а если выиграю, мне приснится, что ты – меня.
– По-моему, ты и правда свихнулся, – вздыхает Таня.
– Да не то чтобы. Просто стараюсь быть забавным. В честь твоего выходного.
– У тебя не получается, – сухо говорит Таня.
– Знаю. Но само намерение делает мне честь. Скажешь, нет?
Ванда сидит на мокром тротуаре и думает: я умерла, а дождь почему-то идет и идет. Ванда смотрит на свои руки, теперь они стали прозрачными, сквозь них, как сквозь мутное стекло, можно увидеть улицу, не в подробностях, только в общих чертах: желтое пятно – стена, белое пятно – другая стена, длинное узкое темное пятно – фонарный столб, или древесный ствол, господи, да какая разница, и вода, всюду вода, зачем здесь столько воды? Льется и льется, течет и течет, и я растворяюсь в ней, как кусок сахара в чае. Столько лет уже не пила чая с сахаром – пять? Или шесть? Кроме одного-единственного раза, тогда, в день рождения, на тридцать лет, думала, в день рождения можно полакомиться, но все равно потом чувствовала себя виноватой, а чай от одного маленького кусочка намного вкуснее, будем честны, не стал. Знала бы, что так рано умру, пила бы сладкий чай каждый день, по три раза, жалко, что теперь этого не исправить, вот это действительно жалко, а всего остального почему-то нет.
Ванда сидит на мокром тротуаре и думает: если бы мне сказали, что после моей смерти все исчезнут, а я останусь, я бы совсем не боялась умирать. Наоборот, захотела бы. Потому что жизнь только тем и страшна, что вокруг всегда какие-то люди, ходят, говорят, требуют того и другого, и третьего, требуют-требуют, даже когда молчат, придумывают правила, а сами по ним не живут, делают, что хотят, выглядят, как заблагорассудится, и из-за этого все так запутано и непонятно, что потом, когда умираешь, не грустишь, а сидишь счастливая – просто потому, что никого больше нет.
Все растаяло в этом дожде, – думает Ванда, – все растаяло, и я тоже, и я. Давно было пора.
Наконец-то, – думает Ванда. И потом зачарованно смотрит, как ее прозрачные руки превращаются в костяные, кости вспыхивают яростным, белым, совсем не жгучим огнем и рассыпаются пеплом, а пепел смешивается с водой, растворяется в ней и течет.
Ванда думает, будто течет, а на самом деле поднимается с тротуара и ковыляет куда-то, не видя дороги, путаясь в мокрых складках прилипшей к телу одежды, в разбухших от воды сапогах, с окровавленным носом, улыбаясь блаженно от сладкой свободы не быть.
– Видишь, что ты наделал? – спрашивает Таня. – Она уверена, что умерла.
– Ну и отлично, – киваю. – Значит, теперь есть кому воскресать. Еще полчаса назад, можешь поверить, не было.
– Ты не…
Я прикладываю палец к губам:
– Тише. Все, что хочешь сказать мне, скажешь потом. А пока просто смотри, что будет. Следи за руками! Пошли.
Ванда думает: после смерти я стала водой, как будто была русалкой, как в детстве мечтала, – и спускается вниз, к реке, стонет от наслаждения, избавившись от сапог, оставляет их на берегу, входит в воду, здесь, оказывается, совсем мелко, чуть выше колена, а дно такое мягкое и густое, самое время прилечь и уснуть, и смешаться, и течь, и проснуться уже где-нибудь в море, все речные воды рано или поздно попадают в моря, а даже если не так, пусть со мной все равно случится, я этого очень хочу.
