Играть вдвоем оказалось ничуть не менее интересно, чем втроем и даже вшестером. Может быть, даже интересней, ну или просто нас с Ларой постепенно разобрал настоящий азарт. Я тогда практически у нее поселился; иногда мы успевали сыграть три, а то и четыре партии в день. Потом Лара стелила мне на диване в кабинете покойного мужа – какой смысл вызывать такси и ехать домой, чтобы поспав там, сразу вернуться, не дожидаясь даже начала ранних ноябрьских сумерек, этой невыносимой пасмурной синевы.
Когда Ларина фишка оказалась на клетке «Вышла замуж», я сказал ей то, что собирался сказать давно, еще в сентябре, пока мы разрисовывали фломастерами наше будущее игровое поле; то есть, на самом деле, ничего такого я ей не сказал, только спросил: «Может быть, за меня?», а Лара молча покачала головой, глядя на меня так печально, словно хотела спросить: «Что ж ты раньше молчал?» Но не спросила. И я вызвал такси.
Утром, проснувшись, я сперва ничего не понял: кто я, где, как сюда попал? К тому же голова – не болела по-настоящему, скорее, ныла, как будто была стянута невидимым обручем. Интересно, с чего бы? Вроде вчера не напился и вообще с тех пор, как открыли бутылку просекко в честь Тани, капли в рот не брал.
Но потом я понял, что никакой это не невидимый обруч, а гигантские пальцы чудовищной великанши, которая зачем-то ухватила меня за голову, оторвала от земли, подняла в воздух, но тут же снова поставила – на клетку с ярко-малиновой надписью «Написал роман». И, уже теряя сознание, я услышал, как она говорит: «Эту игру мы нарисовали с друзьями, все сами придумали и отлично играли в нее всю осень, пока я тебя ждала; надо бы ее в камине спалить, да жалко. Ладно, давай пока спрячем в подвал».
Долго бежали с холма по улице Тауро вниз, к реке, добежали, упали на лед, как в траву, лежали, смеялись, словно лед действительно стал мягкой травой, и ты не ушиб колено, а я – оба локтя.
У меня до сих пор синяки.
Солнце внезапно такое, что дома не усидеть. Мы и стараться не стали. Бродили по улицам, сворачивали во дворы, загибая пальцы, считали подснежники – сколько уже расцвело? Сбились, конечно, на пятом, что ли, десятке, решили, ладно, пусть будет плюс бесконечность, это больше похоже на правду, чем наши глупые числа – четыре, двенадцать, восемьсот двадцать семь.
Так с тех пор и хожу, прижимая к ладони три пальца левой руки, словно продолжаю подсчет.
Только восемь шагов прошли в башмаках железных навстречу друг другу, да и то на двоих, ты – целых пять, мне и трех с головой хватило, чтобы разуться и дальше идти босиком по стылым мартовским лужам, чернеющим на ветру.
Я и сейчас иду по этой холодной воде.
Ночью бродили по городу, мелом писали на стенах всякую ерунду, просто для смеха: «Доброе утро, грачи», «Не пойте в колодцах», «Найден чей-то рассудок в хорошем состоянии», «Гипоталамус – дурак», «Обязательно сбудется», «Должно быть хотя бы одно зачарованное место», «Познайте основы древнего искусства штопки носков», «Умиляйтесь умеренно», «Постепенно становится ясно», «Время – ложь». А когда возвращались обратно той же дорогой, на всех стенах было написано одно и то же: «Я тебя люблю», – словно кто-то неумолимо правдивый шел по нашим следам с мокрой тряпкой и целой коробкой мела, с огнем и мечом.
Надписи про любовь до сих пор целы, даже нашим вечным дождям не под силу их смыть.
Долго ловили грозу, она не давалась в руки, наконец-то поймали, собрались нести домой, но гроза в самый последний момент изловчилась, ужалила молнией и убежала в небо, весело грохоча.
У меня на ладони от ее укуса остался почти незаметный огненный след.
Купили у пьяной старухи охапку пионов, мокрых от завтрашнего дождя, нюхали, зарываясь лицом в цветочную кашу, истрепали, измяли, не донесли до дома, бросили в реку, как бросают венки на Купалу, отвернулись и убежали, чтобы не видеть, плывут они или тонут, чтобы не угадать судьбу по движению вод.
У меня в волосах застрял бледно-розовый лепесток.
Вышли из дома под вечер, примерно в половине шестого, сразу свернули налево, шли, не спеша, мимо зарослей диких роз, мимо припаркованных автомобилей, мимо ветеринарной аптеки и ведьминой хижины, что напротив, через дорогу и дальше, до самой реки, мост перешли, поднялись по лестнице в Старый город, устали, зашли в кафе, сидели на летней веранде, крутили в руках пластиковые стаканы с холодным кофе, так долго, что кофе нагрелся под солнцем, молочная пена опала, а мы забыли, откуда пришли, и никогда не вернулись.
Я до сих пор там сижу.
С неба падали звезды, мы бросились собирать, но трава такая густая, что нашли всего три. Две были целые, у одной откололся луч, но ты сказал: ничего, подклеим, – и сунул его мне в карман.
В кармане с тех пор дыра.
