И пошла дальше, проклиная нынешние времена, когда обычные сердечные человеческие поступки – обнять чужого ребенка, погладить его по голове или вот, к примеру, взять за руку – вдруг стали подозрительным поведением. Не то чтобы это так уж мешало настоящим злодеям безошибочно отыскивать кандидатов на роль жертвы, зато в мире стало гораздо меньше тепла и любви. И, соответственно, больше одиночества и взаимного недоверия. Потому что, – думала Нора, – виснуть на шее у соседа дяди Натана, забираться на колени к маминой подружке тете Вере, обниматься с толстой библиотекаршей, которая любила своих малолетних читателей как родных внуков – все это был бесконечно радостный опыт доверия и любви. К конкретным взрослым людям и к жизни в целом. Хорошо, что он у меня был. И как же жалко, что у нынешних детей всего этого уже нет. Слишком высокая плата за осторожность, которая все равно вряд ли поможет избежать настоящих опасностей. Только вымышленных.
– …сказала, что я отвлекаюсь, а я не отвлекаюсь, – бубнила тем временем девочка. – Просто я очень быстро все решила. А она сказала…
Нора только сейчас поняла, что девочка не просто идет рядом, а говорит, не умолкая. Похоже, подробно рассказывает о том, как прошел ее школьный день. Бедный ребенок. Вот оно, одиночество, порожденное осторожностью и недоверием. И вот как можно от него оголодать – за первой попавшейся чужой теткой увязаться. Ужас на самом деле. Очень жалко девчонку.
– До твоего дома еще далеко? – спросила она.
– Совсем близко. Сейчас дорогу перейдем, там будут два дома, потом большой шестиэтажный, а сразу за ним мой…
– Ладно, – сказала Нора, – тогда давай руку. Но только до твоей калитки. А потом сразу пойдешь домой, договорились?
Девочка робко улыбнулась, молча кивнула и поспешно вцепилась в Норину руку своей – маленькой, неожиданно сильной, жесткой и холодной как камень. Это почему-то оказалось неприятно, Совершенно не ожидала, что может быть так. Своих детей Нора никогда не хотела, но чужим обычно симпатизировала и быстро находила с ними общий язык. И уж точно никогда не брезговала прикосновениями. Скорее, наоборот, вечно сдерживала себя, чтобы не переборщить, тиская всех подряд, как котят.
А тут вдруг так противно стало, вот просто до тошноты. Но не отнимать же руку у ребенка. Во всяком случае, не сразу. Хотя бы минуту надо потерпеть. А то выяснится потом, что это была самая ужасная травма в ее жизни, и с этого дня все пошло прахом – как, скажите на милость, жить человеку, к которому брезговала прикасаться собственная мать.
Поэтому не отняла руку, только попросила:
– Не надо так крепко, ты мне на косточку надавила. Больно.
Но девчонка не ослабила хватку. Наоборот, стиснула руку еще сильней. Вечно так. Вроде тихоня, а все делает по-своему, назло. Вся в отца.
Спросила:
– А варежки твои где? Если потеряла, учти, так и будешь без них гулять до следующей зимы. У меня лишних денег нет.
– Варежки в портфеле, – откликнулась дочь. – Жарко.
Проворчала, скорее по привычке:
– Вечно тебе жарко, а потом сопли. Лишь бы в школу не ходить.
– Меня учительница не любит, – пожаловалась Кристина. – Хотя я лучше всех задачи решаю. И всегда тихо сижу.
– Школа не затем, чтобы тебя там любили. В школе надо учиться.
– А я хорошо учусь.
Ну, кстати, да, это правда. Пока хорошо. Посмотрим, что потом будет.
– А когда домой придем, сырники пожарим? – спросила Кристина. – Я помогу!
– Нельзя каждый день сладкое. В воскресенье будут тебе сырники. А сегодня надо сварить борщ.
– Опять борщ, – скривилась дочь.
Какая же она все-таки противная, когда чем-то недовольна. Хоть на край света беги, лишь бы эту кислую мордочку больше никогда не видеть. Борщ она, видите ли, не любит. Ладно, ничего. Теперь нарочно побольше сварю. Чтобы на целую неделю хватило. Я тебе покривлюсь.
Перешли дорогу, прошли мимо дома Андруховичей, с привычной неприязнью покосилась на их новые окна. Дорогие стеклопакеты, где только люди деньги берут. Иногда кажется, что все вокруг что-то где-то воруют, и только я одна как дура живу на зарплату… Вежливо поздоровалась с глухой бабкой Вандой, выползшей на солнышко и застывшей посреди палисадника, как ветхое огородное пугало. Дочь нетерпеливо потянула за руку: чего мы встали, идем домой!
Ладно, идем.
Из подъезда нового шестиэтажного дома с большими балконами, где один квадратный метр стоит как вся бабки Вандина развалюха, вышла рыжая фифа в дурацком желтом пальто и короткой, не по возрасту, юбке. Это какой же надо быть дурной козой, чтобы после тридцати лет показывать ноги. Кому интересно, какие ноги бывают у старух? И рюкзак еще нацепила, как школьница. Смотреть смешно.
– Какая красивая тетя! Как принцесса! – восхищенно воскликнула Кристина.
Есть у нее такая подлая манера: хвалить посторонних женщин, специально, чтобы матери было обидно. Особенно тех, что помоложе и покрасивей, но в общем любая старая кошелка сойдет – если вырядилась, как на дискотеку.
Мстительно сказала:
– Ты такой никогда не будешь. У тебя ноги короткие. И разнесет тебя с возрастом, как всю папину родню. Ты в них пошла, ничего не поделаешь.
