Жил–был настоящий виконт. Не граф, не маркиз, а вот именно виконт по имени Выбражуль. И фамилия у него была Выбражулиус. И сын у него был Выбражулий. И жена у него была Выбражуля. Так к ней все и обращались: «О, несравненная Выбражуля!».
И были они все такими воображалами, что прямо стыдно смотреть. А куда деваться? Нужно же и им помогать жить помаленьку. Сами–то они ничегошеньки не умеют да и не хотят уметь. Не их это виконтское дело.
Выбражуль считал себя самым лучшим на свете. Вообще самым лучшим: во всех смыслах этого слова. Конечно, никто с этим в семье согласен не был, но терпели. Только хихикали иногда в сторонке где–нибудь.
И вот, однажды, Выбражулиусы собрались на прогулку. Сами они погулять не умели, вышли во двор и стоят возле подъезда, дожидаются, когда их кто–нибудь погуляет. Тут и дождик начался как раз. Выбежал мужичок соседский на крыльцо. Глянул на часы наручные… Не, некогда гулять! Дела.
Шла девочка с мамой и братиком в коляске. «Девочка! А, девочка! Пойдешь с нами гулять?! Мы тебе расскажем: какие мы хорошие». Девочка посмотрела, вздохнула и пошла с мамой за ручку дальше.
Несравненная Выбражуля фыркнула и приказала вернуть себя в дом, потому что нечего тут виконтессами разбрасываться перед всякими.
«Вот и иди», — буркнул в ответ Выбражуль и отвернулся.
«Сама? На десятый этаж?!» — ужаснулась Выбражуля и решила упасть в обморок. А падать–то некуда: лужи кругом, асфальт, как обычно, совсем неровный. Вот она и не упала.
«А где у нас зонтики?» захныкал маленький Выбражулий, «Мы же насмерть промокнем! Ох, горе–то горе!»
«Замолчи сейчас же! Ты позоришь весь род!» — гордо произнёс отец и тут же на всякий случай натянул себе шляпу по самые уши.
Вреднючий наследник в отместку завопил во всё горло: «Ох, горе–то горе!!!»
Все зажмурились. И тут прямо в лужу с неба упало что–то большое.
«Что это? Что это?» — из последних сил простонала виконтесса.
«Я — царь Бултых! Кто тут орал? Ну–ка подать сюда главного орундия!» — прозвучало из лужи. Наследник сразу как–то сник и притих.
«Ну–ка быстро поднять всем правую ногу! Шаг вперёд! Раз–два!» — зазвучало из лужи. Все выполнили приказ. «А теперь ещё раз! И ещё! И ещё!»…
Через минуту перепуганные виконты, то и дело озираясь по сторонам, дружно шагали по дворовым лужам. «Бултых! Бултых 1 Бултых!» — звучало у них под ногами.
Уже и дождик кончился. И солнышко засияло от смеха. А виконты всё прогуливались по кругу. И им почему–то не было грустно. А наоборот. Очень даже весело. И никто больше в том дворе не воображал. Даже виконты Выбражулиусы.
Они сняли обувь и просто бегали по лужам, восторженно крича: «Да здравствует царь Бултых!»
А как же! Конечно, да здравствует! Ведь это же так здорово — бегать по лужам и слышать отовсюду: «Бултых! Бултых! Бултых!». Да! Да! Да!!! Как же это здорово: не быть никакими виконтами, никакими выбражулиусами, никакими наследниками, а просто быть детьми!
Жила–была совершенно сумасшедшая сказка. Никто её не слушал. Так про неё говорили другие — злые, противные сказки–дразнилки, которые очень любили прятаться за дерево и оттуда кого–нибудь пугать по ночам.
Вот соберутся они посреди тёмного леса на лунной поляне и начинают друг перед дружкой хвастаться: кто кого напугал да сколько раз, как дети плакали от страха, и как им, сказкам, очень уж весело было.
А вот сумасшедшая сказка с ними в лес не ходила и малых деток не пугала. Она сама по себе в городе жила. И хотя народу в городе много, друзей у неё не было совсем. Одинокая она была, вот что я вам скажу. Оттого и заговаривалась часто. Начнёт–начнёт себя рассказывать — бодро так, хорошо, только не долго, плутать начинает: с чего начала — чем всё кончилось — ничегошеньки под конец не помнит.
Водили сказку к врачу. Он добрый, старенький: пилюли ей прописал. А ей — что пилюли, что непилюли: толку никакого. Бабку–знахарку привели. Целительницу. Целила она её, целила, нашептывала, тряпочки к ногам привязывала, на воду дула, по кофейной гуще гадала, заболела в конце–концов. Саму к добренькому врачу отвели. Ей он тоже пилюли прописал. И тоже не помогло, ну, хоть внимание уделили.
Сказка сидит себе дома: тоска, никого, один чайник на кухне, и тот прохудился, шепелявит. Повздыхала сказка, погорюнилась, собрала вещички в узелок и пошла куда глаза глядят. Шла она, шла, притомилась, пока из города выходила, стоит у дорожной обочины и плачет. Мимо дождик пробегал:
— Почто, сказочка, плачешь? Почто слёзы горькие льёшь?
— Не нужна я никому, милый дождичек, вот и плачу. Подружки мои смеются надо мной, сумасшедшей называют, а детки не слушают, только на роликах катаются да жвачки жуют. Что мне теперь делать? Куда податься?
— А побежали вместе! Давай скорей солнышко догонять! Смотри, как оно небу радуется, из конца в конец каждый день бегает.
— Эх, дождик–дождик! Устали мои ножки. Совсем идти не хотят…
— А ты мне на руки прыгай! Ты лёгкая! Я тебя сам враз до солнышка донесу!
