Я снова прокрался во дворец, но не нашел ни тебя, ни Пиетро; дверка была однако открыта и я надеялся, что ты успел бежать.
Когда же наступило утро, жгучее чувство раскаяния и страх перед возмездием заставили меня покинуть Флоренцию. Я бежал в Рим. Там вскоре услыхал я рассказ об ужасном убийстве Бианки с прибавлением, что нашли убийцу, какого-то греческого врача. Я тотчас же вернулся во Флоренцию; если и без того месть казалась мне чересчур жестокою, тут я проклинал ее, раз она стоила жизни невинного человека. Я поспел в тот день, когда отняли у тебя руку. Не стану передавать всего, что перечувствовал, когда ты так мужественно взошел на эшафот. Я с ужасом видел, как высоко брызнула струя алой крови и дал обет себе отныне всю жизнь заботиться о тебе. Что было дальше ты знаешь сам, мне остается только объяснить, почему я предпринял это путешествие.
Мысль, что ты все еще не простил меня, тяжелым бременем лежала на моей душе; я решил провести с тобою несколько дней и открыто сознаться во всем».
Грек молча выслушал гостя, затем с кроткою улыбкою протянул ему руку. «Я же знал, что ты несчастнее меня. Это ужасное дело навеки темною тучею омрачило твои дни. От всего сердца прощаю тебе. Но позволь один вопрос: как попал ты в этом виде в пустыни? что делал ты с тех пор, как купил мне дом в Константинополе?»
— «Я вернулся в Александрию», — отвечал тот; — «в груди моей кипела ненависть против всего человечества, особенно ненависть против тех наций, которым считают себя цивилизованными. Поверь, мне было легче среди кочевников! Я всего несколько месяцев был в Александрии, как произошла высадка моих земляков.
Я видел в них лишь палачей моего отца и моего брата; поэтому собрал вокруг себя одинаково настроенных молодых людей и примкнул с ними к мамелюкам, недавней грозе французских войск. Когда поход кончился, я не решился вернуться к мирным занятиям. Я продолжал вести с своими друзьями беспокойную, бродячую жизнь, посвященную битвам и охоте. Так живу я и теперь, довольный своею судьбою, среди людей, которые считают меня своим князем. Видишь ли, мои азиаты может быть не так образованы, как ваши европейцы, но в них нет той страстной зависти и жажды клеветы, того себялюбия и корысти».
Зулейко благодарил незнакомца за сообщение, но не скрыл, что он считал бы более подходящим при его положении и образовали жить и действовать среди христианских народов. Он схватил его руку и умолял ехать с ним, жить у него до самой смерти.
Гость с волнением посмотрел на него: «Теперь я вижу, что ты от души простил меня. Прими мою искреннюю благодарность». Он стоял перед греком и тот почти с робостью смотрел на высокую, статную фигуру, воинственную осанку, темный сверкающий взор незнакомца. «Твое предложение делает честь твоему сердцу, оно могло бы соблазнить всякого другого, но я — я не могу его принять. Уж конь мой готов, слуги ждут меня; прощай, будь счастлив, Зулейко!».
Друзья, так таинственно сведенные судьбою, крепко обнялись на прощанье. «Как звать мне тебя? Как звать гостя, который навеки будет жить в моем воспоминании?» — спросил грек.
Незнакомец пристально посмотрел на него, еще раз пожал его руку и ответил: «Меня зовут повелителем пустыни; я — разбойник Орбазан».
Шейх Александрии, Али-Бану, был странный человек. Всякий мог видеть, как он шел утром по улицам Багдада, в великолепном тюрбане из дорогой кашмирской ткани, в богатой одежде и поясе ценою в пятьдесят верблюдов. Он выступал спокойным, размеренным шагом, с глубокими складками на лбу, сурово сдвинув брови, опустив глаза и каждые пять шагов задумчиво поглаживая свою длинную черную бороду. Так он шел в мечеть, где, как того требовал его сан, читал правоверным изречения из Корана; а люди стояли на улице, смотрели ему вслед и говорили между собою:
— Какой, однако, красивый, статный мужчина!
— И богатый, очень богатый, — добавлял другой. — Слышали про его дворец в гавани Стамбула? А имения и поля, и тысячи скота, и сотни невольников?
— Да, да, — вступался третий, — тот татарин, что на днях приезжал к нему из Стамбула, от самого султана, — да хранит его Пророк — тот говорил, что наш шейх в большом почете у рейс-эффенди, у всех, даже у самого султана. Пророк благословил его. Он богатый, знатный господин, но-но — вы ведь знаете, про что я говорю?
—Да, да! — шептали все, — правда, у него тоже свое горе, завидовать нечего; он богатый, знатный господин; но… но!
У Али Бану был великолепный дом на самом лучшем месте Александрии. Перед домом шла огромная терраса, выложенная мрамором и окаймленная пальмами. Там он часто сидел по вечерам и курил свой кальян. В почтительном расстоянии от него стояли наготове двенадцать невольников в нарядных одеждах. Один нес его бетель, другой держал зонтик, третий стоял с сосудами кованого золота, наполненными шербетом, четвертый стоял с опахалом из павлиньих перьев, чтоб отгонять мух от господина; были тут и певцы с лютнями и духовыми инструментами, был и чтец с свитками дорогих рукописей.
