— «Вильм, убей корову, убей меня! Меня не то страшит, мне страшно за твою душу! Господи! Ведь это чертов жертвенник и жертва твоя — жертва нечистому».
— «Я ничего такого не знаю», — кричал Вильм с диким хохотом. — «Каспар, ты с ума сошел и меня с ума сводишь — бери, на», — продолжал он, далеко отбрасывая топор и хватаясь за нож, — «бери свою корову и оставь меня!»
Каспар в одно мгновение был около друга, выхватил нож, схватил топор и прежде чем Вильм успел опомниться, с такою силою опустил смертоносное орудие на голову любимого животного, что корова, даже не вздрогнув, упала мертвая к его ногам.
Раздался оглушительный удар грома, сверкнула молния. Вильм широко раскрытыми глазами смотрел на друга: так смотрит взрослый на ребенка, свершившего то, на что у самого не хватало духа. Каспар, казалось, не слышал грозы, не видел немого оцепенения Вильма; он склонился над коровою и судорожно снимал с нее шкуру. Когда Вильм опомнился, он тоже стал молча помогать другу, но с видимым усилием. Все воодушевление его пропало; ему претило от свершенной жертвы. Тем временем гроза разразилась с полною силою; гром не смолкая ревел в горах, молнии яркими змеями извивались вкруг камня, огненные языки лизали мох, ущелья, а вихрь, еще не достигший высот, дико завывал в окрестных долинах. Наконец, кожа была снята и тут только рыбаки заметили, что промокли до костей.
Шкуру разложили, Каспар старательно обмотал ею Вильма, прикрутил веревкою и подтянул его поближе к камню. Бедняга сострадательно взглянул на безумного друга и спросил дрожащим голосом, через силу прерывая молчание: «Что еще могу сделать для тебя, Вильм?»
— «Ничего», — отвечал тот, — «иди теперь!»
— «Прощай», — сказал грустно Каспар, — «да хранить тебя Бог и да простит Он тебе, как прощаю я!»
То были последние его слова: в ту же минуту толстяк скрылся в окружающей темноте.
Тут закрутила такая гроза с вихрем и ливнем, какую Вильм от роду не помнил. Сверкнула молния такая, словно все небо разверзлось над ним и Вильм ясно различил не только окрестные горы, но и долину внизу, и бушующее море, и скалистые острова вдоль бухты, а между ними как бы призрак странного судна без мачт. Снова все погрузилось в темноту. Удары грома становились все чаще и оглушительнее. Обломки камней скатывались с гор и грозили задавить распростертого у камня Вильма. Ливень лил с такою силою, что скоро узкая долина обратилась в бурный поток. Вода достигала уже плеч безумца; к счастью Каспар имел предосторожность втянуть его головою на возвышение, иначе он легко мог бы захлебнуться. Вода поднималась все выше и выше; тщетно пытался Вильм высвободиться из пут: мокрая шкура все сильнее сжимала его. Тщетно звал он Каспара. Каспар был уже далеко. К Богу взывать он не смел, а ужас охватывал его при одной мысли воззвать к тем силам, во власть которых он чувствовал, что предал себя.
Уж вода доходила ему до ушей, уже тонкие струйки касались его губ. «Господи! я погиб!» — вырвалось стоном из уст его. В ту же минуту до него долетел слабый звук как бы далекого водопада и вода тотчас же отхлынула с его лица. Поток прорвался через скалы и ринулся в долину. В то же время дождь начал затихать и небо слегка разъяснилось. Надежда снова закралась в его сердце. Несмотря на только что испытанный ужас смерти и страстное желание избавиться от пут, он сознавал, что цель безумного предприятия еще не достигнута и, когда исчезла непосредственная опасность, в нем снова с прежнею страстью воскресли алчные мечты. Он знал, что надо выждать, чтоб достичь того, к чему стремился; потому старался лежать спокойно и скоро крепко заснул от холода и утомления.
Он спал около двух часов, когда его внезапно вывел из забытья холодный порыв ветра и шум как бы приближающегося прибоя. Небо снова все заволокло черными тучами. И вот снова блеснула молния, озаряя местность далеко вокруг и снова, на вершине волны близи Стинфольдской пещеры мелькнуло судно, мелькнуло и исчезло в морской глубине. Вильм все еще следил за видением, так как молния почти безостановочно сверкала над ним, как вдруг исполинская волна хлынула с долины и с такою силою отбросила его к утесам, что несчастный лишился чувств. Когда он очнулся, погода улеглась, небо прояснилось, но вдали все еще сверкала зарница. Он лежал у подножия скал, огибающих ущелье, и чувствовал себя настолько разбитым, что едва мог пошевелиться. Он все еще слышал тихий шум прибоя, а среди него как бы торжественные звуки церковного пения. Звуки сначала были так слабы, что он счел их за обман чувств. Но нет! Они неслись все яснее и яснее, все ближе и ближе; ему казалось, что он уже различает мелодию псалма, что даже слышал этот псалом летом на судне голландских сельдепромышленников.
Он уже различал голоса, уже слышал слова гимна. Голоса звучали теперь в самой долине. Вильм с трудом приподнял голову и увидел длинное шествие, медленно подвигавшееся к нему. Лица людей были грустны и озабоченны; вода струилась потоками с их одежд.
