Но не бывает худа, как говорится, без этого самого добра! С перепугу наш герой, искупая свою вину, так взялся за учёбу, став в школе отличником из отличников, что умудрился взять сразу несколько призовых мест на трёх межшкольных олимпиадах, отчего завуч ещё до новогодних каникул вернула фотографию улыбающегося на ней Валькова на Доску почёта, на его место, что, слава Богу, никто не успел или не сумел занять.
В дни зимних каникул Егор превратился в завсегдатая новогодних утренников и библиотечных «Литературных ёлок», где всегда имели место быть конкурсы всезнаек с ценными призами, в основном, книгами, к каковым те тогда и относились. Дома мать, узрев вдруг на полке целый ряд появившихся новёхоньких книжек в подарочном издании, не на шутку опять встревожилась: да неужто её разнесчастное чадушко снова попало в какой-то переплёт – однако показанные обидевшимся было сыном дарственные надписи к ним развеяли страхи, сменившиеся другим подспудным материнским страхом: шибко умным не всегда везёт по жизни, ведь не зря в народе бают «много ума – много печали…», но будем всё же надеяться на исключения, без которых ни одни правила и законы не обходятся. Только в кого он, правда, такой башковитый – неужели в папаньку своего уродился, хоть какая-то с того нелюдя польза семье, и на том спасибо…
Наконец-то, по весне и на окраинную Романовку пришло большое строительство. Власти города прельстил, видимо, огромный пустырь с горами нанесённого за десятилетия забвения песка – нет необходимости кого-то сносить, никому не надо взамен давать квартиры. Надо отметить, что вышеозначенная улочка имела одну градостроительную странность: дома стояли только на нечётной стороне – напротив отчего-то пустующее пространство с песчаными барханами, поросшими лебедой, чертополохом и прочей сорняковой растительностью. Пытались на этом пустыре как-то строиться приезжие Малышевы, Дураковы, Тупицыны, но, что интересно, никто не мог прижиться на той стороне: то крышу снесёт порывом ветра, то пожар спалит в мгновенье ока все постройки – в общем, какое-то гиблое нехорошее местечко… А объяснений сей мистике не находили, пока не начали рыть траншеи и вбивать сваи под будущие панельные пятиэтажки.
И вот тут-то началось! Оказывается, в прошлом веке, когда вместо жалких развалин ещё стоял огромный храм божий, поражающий всех приезжающих с обозами со стороны реки к торговым рядам Кружала своей величественной архитектурой, бьющей в глаза позолотой крестов и куполов, а в домах улицы Романовки под номером один находились архиерейские покои, пустырь был ни чем иным, как православным кладбищем!
Ковши экскаваторов вместе с землёй на свет божий, то тут, то там, начали выворачивать гробы с прахом и всем скарбом, захороненным по обычаям тех лет с усопшим! Зрелище, конечно же, архинеприятное: повсюду в траншеях, ямах черепа с жутким оскалом чёрно-жёлтых редких зубов и бездонным проникающим взглядом пустых глазниц, разрозненные кости скелетов, а в одном месте костлявая чья-то кисть торчала из песка и как бы угрожала живущим безбожникам своим пальчиком с мумифицированными остатками мягких тканей и ногтя на концевой фаланге, рядом валялись чашки, ложки, прялки и даже книги… «Неуловимые», переквалифицировавшись в юных археологов, после уроков стали пастись почти всем отрядом на затеянных властью раскопках, а заодно тестировать новеньких членов на смелость в борьбе с предрассудками. Труд самых настойчивых «чёрных копателей» из числа Егора и Витьки был вознаграждён по достоинству: в одной могилке они наткнулись на старинную плоскую железную коробочку из-под леденцов, перетянутую почти истлевшим шпагатом, в которой обнаружили аж двадцать серебряных николаевских рубликов и парочку георгиевских крестов, а сколько позолоченных столовых приборов поднято на поверхность – не перечесть! Как честные в поступках и чтящие память ушедших предков, ребята не присвоили себе почти ничего – найденное в течение каждодневных поисков на протяжении трёх недель передано в находящийся рядом краеведческий музей, что было принято с благодарностью в обмен на грамоты особо активным товарищам. Егор, не удержавшись, оставил себе на долгую память, как трепетный любитель книги, лишь один хорошо сохранившийся в сафьяновой обложке фолиант богословской энциклопедии конца XIX века издания, который приоткрыл ему совсем другой мир людей, давным-давно канувших в Лету, а какой певучий витиеватый язык – сказка, одним словом! О том, что мать реквизировала у него себе на серёжки два николаевских рубля, умолчал – ничего не поделаешь, ну, не вырывать же их с боем у неё – мать всё-таки!.. А серьги получились отменные и так были ей к лицу, что просто заглядеться можно!
