Проще всего пойти на край Новой площади, но он виден из окон библиотеки, и я потащила Джастина к крокетной площадке, там Раф нас не сразу найдет. День был ясный, прохладный, небо голубое, высокое, воздух как вода со льдом. Возле павильона несколько игроков в крикет выделывали что-то затейливое с мячом, а ближе к нам четверо парней играли в летающую тарелку, притворяясь, будто не замечают трех расфуфыренных девиц, а те делали вид, будто не смотрят. Весна, брачные игры.
– Ну, – спросил Джастин, когда мы уселись на траву, – как глава продвигается?
– Дерьмово, – ответила я и полезла в сумку за бутербродом. – Ни хрена не написала с тех пор, как вернулась. Не могу сосредоточиться.
– Ничего страшного, – отвечал, подумав, Джастин, – этого и следовало ожидать, так? Первое время.
Я, не глядя на него, пожала плечами.
– Пройдет, куда оно денется! Главное, ты дома и все стало по-прежнему.
– Да. Пожалуй. – Я вытащила бутерброд и брезгливо уронила в траву: лучший способ вывести из равновесия Джастина – воротить нос от еды. – Как же это мерзко, не знать, что на самом деле случилось. Просто ужас как мерзко. Я все думаю… Полицейские намекали, будто у них есть зацепки и все такое, а дальше – молчок. Да черт подери, меня ножом пырнули! Если кто-то имеет право знать за что, так это я.
– Но я думал, тебе уже лучше. Ты же говорила, все хорошо.
– Ну да. Не бери в голову.
– Нам казалось… То есть я не ожидал, что ты будешь так мучиться, гадать. На тебя это не похоже.
Я метнула на него взгляд, но на лице у него прочла заботу, а не подозрение.
– Ну еще бы, – сказала я. – Раньше на меня с ножом не кидались.
– Да уж, – отозвался Джастин, – конечно. – Он молча разложил на траве свой перекус: бутылку апельсинового сока с одной стороны, с другой банан, между ними бутерброд.
– Знаешь, о ком я все время думаю? – сказала я неожиданно. – О родителях. – Произносить эти слова было страшно и радостно до головокружения.
Джастин уставился на меня:
– А при чем тут они?
– Может, стоит с ними связаться. Рассказать, что случилось.
– Без прошлого, – выпалил Джастин, будто пытаясь отвести беду. – Помнишь уговор?
Я пожала плечами:
– Ну ладно. Тебе-то легко говорить.
– На самом деле не так уж легко. (Я промолчала.) Лекси, ты это серьезно?
Я вновь сердито дернула плечом:
– Еще не решила.
– Но я-то думал, ты их ненавидишь. Ты же говорила, знать их больше не желаешь.
– Не в этом дело. – Я скрутила тугой спиралью ремешок сумки с книгами и выпустила. – Просто я вот о чем думаю… Я же могла умереть. Умереть! А родители бы не узнали.
– Если со мной что-нибудь случится, – сказал Джастин, – не хочу, чтобы звонили моим родителям. Пусть лучше не приезжают сюда. Пусть лучше ничего не знают.
– Почему? (Джастин, склонив голову, возился с крышкой.) Джастин?
– Ничего. Прости, перебил.
– Нет. Скажи, Джастин. Почему?
Джастин, подумав, начал:
– Я ездил в Белфаст на Рождество, в первый год аспирантуры. Вскоре после того, как ты появилась. Помнишь?
– Ага, – кивнула я.
На меня он не смотрел, а, прищурившись, наблюдал, как мельтешат на зеленом поле игроки, призрачные, строгие, все в белом, а удары по мячу долетали до нас издалека, чуть с задержкой.
– Я признался отцу с мачехой, что я гей. В канун Рождества. – Невеселый смешок. – Боже мой… я-то, наивный, думал, дух праздника… мир, в человецех благоволение… Да и вы, все четверо, так легко приняли. Знаешь, что ответил Дэниэл, когда я ему признался? Подумал с минуту да и говорит: ориентация – новомодная идея, представление о сексуальности было гораздо более зыбким вплоть до эпохи Возрождения. А Эбби закатила глаза и спрашивает: хочешь, чтобы я состроила удивленную мину? Насчет Рафа я больше всех сомневался – не знаю почему, – а он только ухмыльнулся: “Минус один конкурент”. Польстил мне – какой я ему соперник?.. Вы меня очень поддержали, сама понимаешь. Вот я, наверное, и вообразил, что признаться родным – пара пустяков.
– Не знала, – ответила я, – что ты им рассказал. Ты никогда не говорил.
– Ну да, – отозвался Джастин. Снял с бутерброда прозрачную пленку, аккуратно, стараясь не запачкать соусом пальцы. – Мачеха моя – ужасная женщина. Просто чудовище. Отец у нее плотник, а она его называет “мастер народных промыслов” – не знаю, что она в это вкладывает, – и на вечеринки никогда его не приглашает. Посмотреть на нее – эталонный средний класс: выговор, одежда, прическа, фарфор – будто сама себя заказала по каталогу, но видно, с каким нечеловеческим трудом ей это дается. Выскочила замуж за шефа – можно сказать, нашла святой Грааль. Я не говорю, что отец на меня из-за нее одной ополчился – ему чуть плохо не стало, – но если бы не она, было бы проще, намного проще. Истерику закатила, настоящую. Отцу сказала, что не хочет больше меня видеть в доме, ни одной минуты. Никогда.
– Боже, Джастин…
