Прикрыв голову плащом, Эгнаций бежал по узким улочкам Эсквилина. Где-то здесь, неподалеку от пекарни, живет его земляк Турпаций. Еще совсем недавно, лет пять-шесть назад, Турпаций был рабом благородного Марка Красса. Теперь он богаче всех, живущих на склонах Эсквилина. Вольноотпущеннику Турпацию хватило бы денег купить любые мраморные палаты на Палатине или Квиринале, однако он не считает нужным лезть в глаза надменным квиритам. И правильно! Эти дохлые псы, что мнят себя волками, всегда полны зависти к италикам. Точно те виноваты, что они удачливее в делах, дородней и мудрее заморышей с Семи Холмов. Какая ни с чем не сравнимая низость, какое неслыханное в веках злодейство — держать в рабстве своего же брата италика! На всей жизни Эгнация, на всех его помыслах выжжено это слово — раб… Раб! Он не может мечтать о подвигах, об уюте семейного очага — раб, раб!
Эгнаций сбросил с головы плащ, взахлеб глотнул обжигающего ветрового холода. Не чувствуя пронизывающей сырости зимнего ненастья, он шел с непокрытой головой, забыв запахнуть плащ, пока путь его не преградило высокое, сложенное из добротного дикого камня крыльцо. Оно вело к узкой, окованной бронзой двери. Некогда рука опытного мастера нанесла на полинявший от времени металл искусные рисунки. Тут красовались и Лебедь с Ледой, и Европа на спине Быка, и корабль аргонавтов. Какое-то мгновение Эгнаций недоуменно рассматривал мифические фигуры, но потом, схватив висевший у двери молоток, с силой забарабанил по гулкой бронзе — по Лебедю с Ледой, по Европе, по божественному Быку…
Старый согбенный раб в кожаном ошейнике не без труда открыл набухшую дверь.
— Я уж думал, скороход от самого Красса! Входи, Эгнаций, с миром. Что привело тебя к нам в такую непогодь?
Не удостоив слугу ответом, самнит шагнул в глубь маленького атриума. Вышедший навстречу ему высокий благообразный грек в длинном темном хитоне из дорогой мягкой шерсти учтиво раскланялся.
— Господин трудится. Гостю придется подождать. Вот здесь, — указал он место у очага. — Если уважаемый гость пожелает, ему подадут чашечку подогретого вина — на улице такая стужа…
Эгнаций продолжал молчать, выказывая всем своим видом, что не намерен болтать с каким-то грекулем. Он друг и земляк Турпация. Пора всем знать это.
— Господин трудится, — все так же учтиво повторил грек и, кланяясь, вышел.
На восковых табличках — гирлянды цифр. На металлических бирках отмечено, сколько товаров увезено за море, сколько доставлено в Рим. В каменных бокальчиках по две горошины — эталоны, определяющие вес алмазов: несостоятельные должники часто предлагают драгоценности взамен золота.
За столом, заваленным табличками, бирками, серебряными россыпями денариев и сестерций, медных ассов и оболов, сидит немолодой ширококостный человек. Оттопыренные уши делают его голову похожей на котел с боковыми ручками. Изредка отрываясь от стола, человек сосредоточенно смотрит в окно, шевелит губами…
— Валерии Мессалы — 200, Валерии Максимы — 95, все Валерии оптом — 400, Гай Корнелий — 120, Квинт Корнелий — 180, Клавдий Пульхр — 230, Эмилии оптом — 700, Юлии все, кроме Гая, — 560. У Гая Юлия долгов уже и не подсчитать… Половина Сената! И берут, берут… Как из своего кармана… Деньги, деньги. Все мы, доблестные и благородные, любим их, и Валерии, и Корнелии, и Фабии, и Эмилии, а они — у Турпация… А Турпация мы не любим, мы презираем этот мешок с деньгами.
— Господин, — раб в длинном греческом хитоне встал на пороге, — ты хотел взглянуть на мастерские…
— Сейчас, Харикл, — Турпаций поднялся.
В светлых обширных пристройках трудились над макетами зданий чисто одетые рабы-ремесленники. Турпаций остановился перед маленьким храмом, вылепленным из воска.
— Великолепно! И это… Лукан? Никогда б не поверил, что италик так освоит зодчество! Достоин награды!
Молодой раб, смуглый и белозубый, смущенно поклонился.
— Наградить и отдать в наем.
— Благородный Фабий просил искусного строителя, — подсказал Харикл.
— Искусников не продаю. Отдать в наем, — повторил Турпаций.
Он двинулся в глубь галереи. Там пылали горны. Рабы, вывезенные с Лемноса, быстрыми, точными движениями набрасывали узоры филигранной черни на массивные серебряные блюда и кубки. Поодаль мерцало несколько сосудов чистого золота. Турпаций взял один из них.
— Кому чеканят?
— Мамурре.
Брови Турпация иронически выгнулись.
— Мамурра уже ест на золоте? — Он опустил сосуд. — Лемносцев тоже в наем. Поодиночке и ненадолго. Следить, чтоб искусство от них не переняли. Двух-трех оставь обучать наших бездельников. Обученный раб — клад, необученная деревенщина — ярмо на шее господина.
— А я кем стану, если ты меня купишь?
Турпаций обернулся. Устав от ожидания, Эгнаций прошел в мастерские, и теперь, отставив ногу в щегольском сапожке (с патрицианской ступни молодого Луцилия), он в упор глядел на своего счастливого земляка.
