Филипп провел рукой по лбу, как бы отгоняя все растущую тревогу. И на Востоке, собираясь воевать, запасались цари хлебом и вином для своих армий. В Тиритаке и Нимфее в огромных чанах засаливалась рыба, запечатывались смолой амфоры с маслом, на будущих путях Арея рылись колодцы… Но все это рассчитывалось всего на один поход, а если поход откладывался, запасы неукоснительно разворовывались. Мздоимцев, корыстолюбцев не устрашали никакие казни, хищения продолжались…
И все-таки, думал Филипп, несокрушимы не эти склады, будь они в семь раз обширнее и богаче, — несокрушимо упорство римлян, их единство, их умение ограничивать себя, уверенность, несмотря ни на какие поражения, в своей победе. Они гордятся своей свободой. На Востоке и купцы, и вельможи, и полководцы — рабы царя. Здесь же даже нищий может кричать на Форуме, хвалить или бранить самого Помпея. В этом их сила. В этом!
Филипп устало замедлил шаги. Солнце клонилось к западу. На багровом, точно омытом кровью, небе четкой геометрической линией чернела стена складов.
Старый Луцилий строил дом. Его сын скоро приведет к родному очагу юную Кайю. Новое жилище, светлое и просторное, приютит счастливую чету. Маленькую изящную виллу воздвигали под руководством милетского зодчего Тимона, захваченного в плен в последнем походе квиритов на Восток. Луцилий повелел Тимону создать нечто такое, что радовало бы глаз хозяина и вызывало бы завистливое восхищение у всего Рима. Угодит Тимон — до конца дней его руки не будут знать ни заступа, ни мотыги. Его оставят в доме господина, он будет строить дворцы для друзей Луцилия. Не угодит, обманет доверие — пруд с муренами неподалеку. Ни талант зодчего, ни красноречие не спасут невольника от острозубых хищных рыбок. Такова была щедрость благородного римлянина.
Согнали две сотни рабов. Везли их с сельских вилл сенатора, пригнали с рабьих рынков Неаполя и Остии. Разноплеменная, многоязычная толпа от зари до зари трудилась на Палатинском пустыре. Угрюмые, смуглые уроженцы Эпира обтесывали искрящиеся белизной глыбы мрамора. Рослые белокурые галлы, трудолюбивые и молчаливые, сгибаясь под тяжестью гигантских плит, медленно взбирались по пологим сходням. А там, в высоте, искусные мастера из Коринфа и Родоса работали над фронтоном.
Широкоплечий синеглазый раб-самнит плетью подбадривал нерадивых. Верткие подростки-греки то и дело подбегали к надсмотрщику и, гримасничая, указывали на присевших отдохнуть.
— Скоты! — цедил сквозь зубы самнит. — И зачем хозяин держит этих вонючих обезьян? Кассандр, опять, старая свинья, жрешь! А кто камни тесать будет?
Полунагой тощий старик испуганно вскочил.
— Мне принесли…
Надсмотрщик, продолжая притворно хмуриться, подошел к высокой девушке, стоящей возле Кассандра.
— Напрасно, Арна, ты балуешь его. Он бунтовал против Рима. — Самнит щелкнул плетью и засмеялся, видя, как пугливо съежился несчастный.
— Он сражался рядом с моим отцом. — Арна собрала пустые мисочки.
— Уже уходишь? — вздохнул надсмотрщик. — Обиделась на шутку? Мы же земляки. Я хотел показать тебе, что мои рабы сделали за эти дни.
— Твои рабы? Разве ты уже не раб? А я думала — мы все рабы благородного Луцилия.
— Да, но… — Надсмотрщик попытался было удержать ее.
— Прощай, меня ждут.
— Кто?! — Самнит рассерженно обернулся.
На дороге возле купы запыленных маслин стоял изысканно одетый варвар.
— Кто он тебе?
— Мой милый, — Арна вызывающе усмехнулась.
Надсмотрщик с озлоблением пнул мраморную глыбу. Ничего не сделаешь: варвар свободен и богат.
Раскрасневшаяся от бега Арна остановилась перед Филиппом.
— Господин, вчера я не могла выйти к тебе…
— Ты говорила, с твоими земляками? — нетерпеливо перебил ее Филипп.
— Они не хотят слушать меня. Говорят: для них лучше Рим, чем Восток. — Она безнадежно покачала головой. — Я узнала для тебя то, что ты знаешь сам: будет война с Митридатом.
— И когда начнется война, италики не восстанут?
— Нет, господин. Наши юноши с радостью запишутся в римские когорты, ведь они теперь свободны…
— Значит, мне в Италии нечего делать?
Арна помолчала и промолвила тише:
— Камилл в Риме… Мой жених…
— Ты собираешься выйти замуж?
— Нет, пока я не отомстила за брата, мне нельзя думать о счастье. Но о Камилле я тебе сказала… Он зовет в горы… Не все италики забыли своих отцов, казненных Суллой…
