Филипп решил во что бы то ни стало попасть на это празднество. Вряд ли ему удастся узнать ценные новости. Но он еще раз должен попытаться прочесть до конца душу Рима, понять, в чем же заключено вечно живое, ничем не сокрушимое зерно их военной мощи. Но никто, даже Арна не должна знать, как важно для лазутчика Митридата проникнуть в дом римского вождя.
Сами боги помогли сыну Тамор. Молодой Фабий, двоюродный брат Фабиолы, достал Филиппу приглашение к столу почти легендарного гурмана. Филипп усомнился: прилично ли явиться в незнакомый дом? Но Фабий расхохотался:
— Лукулл будет в восторге, что индийский царевич посетил его пир!
— Откуда тебе известно о моем сане? Я здесь простой купец.
Молодой патриций лукаво подмигнул:
— От меня ты скрывал, но все знают: ради безумной страсти к Фабиоле ты пренебрег гневом отца и троном Индии. Пошли!
Филипп выразил притворное удивление:
— Каков Рим! А я-то держал все в тайне!
— В Риме нет тайн, — Фабий расплылся в улыбке. Он от всей души радовался, что блеснет сегодня на пиру дружбой с индийским царевичем, которого он считал существом таинственным и возвышенным, — это не какой-нибудь восточный варвар, нумидийский или вифинский царек! Индия лежит в сказочной дали, полна чудес и загадок. Даже Александр Македонский в священном трепете остановился у ее порога. Конечно, Лукулл придет в восторг, увидев наследника индийского престола. Лукулл… О, царевич еще не знает Лукулла: это великий человек, друг Люция Суллы, его легионы…
Фабий не умолкал всю дорогу. Филипп с трудом подавлял смех, слушая молодого патриция, но потом внезапно испытал беспокойство: «А вдруг и там, на пиру, меня окружат таким же вниманием — меня, лазутчика Митридата? Не все же так глупы, как этот молодой Фабий. Кто-нибудь… — Он содрогнулся. — Мурены? В таком случае меня ждут мурены. Надо вовремя остановиться».
Но останавливаться было уже поздно. Вслед за Титом Фабием он переступил порог дышащего теплом, светлого атриума…
…У входа в библиотеку, напоминая о родном Понте, стояли в кадках два вишневых деревца.
— Я еще не собрал с них плодов, дорогой Лукреций, — рассказывал Лукулл высокому, сухощавому римлянину. — У них удивительно сочные ягоды. Это дар моего друга Сервилия. Когда он со своими легионами спустился с отрогов Тавра, его воины задыхались от зноя и жажды. Речная вода отдавала гнилью, ничто не спасало от лихорадки. И вот эти чуда — деревца с коралловыми подвесками — стали их эскулапами. Зная мою страсть к полезным плодам, Сервилий привез мне из Азии горсточку вишневых косточек. Но азиаты капризны. Прижились лишь эти двое…
Филипп не без удивления отметил: у себя дома, в просторной тоге, скрадывающей полноту, Лукулл не казался ни смешным, ни неуклюжим. Побеседовав с одним гостем, он переходил к другому, можно даже сказать — переплывал по озаренному вечерним солнцем атриуму, легко, чуть покачиваясь, — и тут же находил новую тему для разговора. Голос его, мягкий, грудной, звучал доброжелательно и учтиво… «И этот человек откармливает мурен живыми рабами!» — Филипп снова почувствовал внутренний трепет. «Трус, все-таки я трус!» — подумал он с презрением и оглянулся: заметил ли кто-нибудь его смятение? Нет. Слава богам, гости заняты разговорами.
— Напрасно, Лукреций, ты отвергаешь мудрость олимпийцев.
— Наоборот, любезный Марк Туллий, я всегда утверждал, что существует род богов, но им, я думаю, нет забот о людских судьбах.
— Лукреций Кар и Цицерон — два великих спорщика, — шепнул Фабий.
— Мне интересно, — повернулся к говорившим молодой низкорослый римлянин. — Лукреций учит, что мир образуют атомы, маленькие, невидимые глазу кирпичики, наделенные теплом или холодом, влажностью или сухостью, но не разумом или доброй волей. А кто создал из этих бездушных неразумных кирпичиков меня, тебя, наконец, такие совершенные творения, как Лесбию, Клодию или матрону Сервилию, красоте которой завидует сама Венера?
— Римской матроне любая гречанка, хоть рабыня, хоть богиня, всегда завидует! — расхохотался краснолицый немолодой всадник…
Низкорослый, будто не заметив реплики, продолжал:
— Никто никогда не уверит меня, что из бездушных кирпичиков без вмешательства божественного разума могла родиться жизнь!
— Успокойся, сынок! Отдайте мне эти кирпичики, я сумею пустить их в дело, — с лукавой усмешкой заметил сухопарый патриций.
Фабий нагнулся к Филиппу и снова заметил:
— Катулл и его сын… Старик шестнадцать лет никак не достроит храм, а виллу дочери в приданое за лето соорудил! Смотри на его пальцы: длинные, костлявые, и все — в перстнях…
— Я согласен с нашим юным поэтом, — начал Цицерон, неодобрительно посматривая на Фабия. — Божественный разум и гармония руководят миром, но боги почему-то стали ленивы…
— Почему? — Коренастый, большеголовый человек в домотканой одежде шагнул к спорящим. Его покрытое деревенским загаром лицо было грустно и сурово. — Почему? — повторил он. — Наши деды хлебали варево из каменных мисок, а победили и Ганнибала, и Пирра, а мы не можем справиться с Митридатом и Тиграном. Не боги, а мы стали ленивы!
