— Ты все шутишь, — ростовщик насмешливо оглядел молодого самнита. — Наверное, тебя послал Луцилий? Говорят, чтобы поправить свои делишки, он, потомок божественного Ромула, женится на дочери простого всадника? Сколько же надо этому бездельнику, чтобы позолотить силки для своей доверчивой голубки?
— Я пришел не за деньгами.
— Ко мне? Не за деньгами? — изумился Турпаций.
— Я пришел к тебе за тем, что стократ…
— Говори яснее. — Ростовщик с нескрываемым любопытством уставился на взволнованного гостя. — Я не знаю ничего в мире дороже денег.
— Свобода, почести, римское гражданство, — медленно, точно заклинание, отчеканил Эгнаций. — Помоги мне добыть их. Мы земляки, помоги мне, Турпаций!
— Рабу, чтобы стать свободным, нужны опять-таки эти презренные деньги. Я даю их всем. Дам и тебе… за небольшие проценты.
— Нет, — снова заговорил Эгнаций. — На свои сбережения я бы мог выкупить трех-четырех рабов, но Луцилий наотрез отказался отпустить меня. Ему нужен молодой разумный раб. Кончат строить дом для молодого господина — старик сделает меня виликом в своей латифундии. И шерсти тонкорунных овец, и сытной снеди будет вдосталь, но я останусь рабом. Сытый ли, голодный ли, нарядный ли, в лохмотьях ли — все равно раб!..
— Луцилий не хочет тебя отпустить. Что же я могу? — Турпаций недоумевающе пожал плечами. — Не могу же я приказать консуляру…
— Можешь! — Эгнаций склонился и, схватив край туники ростовщика, прижался к ней губами. — Молю, всеми богами Самниума заклинаю… Пригрози Луцилию, что взыщешь разом по всем векселям, если он не уступит меня по сходной цене, и я буду на свободе. Потом я втридорога оплачу свой выкуп.
— Мое хозяйство невелико, — сухо возразил Турпаций. — Мне не нужны два надсмотрщика.
— Но я же внесу выкуп. Двойной, тройной…
Ростовщик равнодушно продолжал глядеть мимо раба в узкое, как бойница, окошко. Глаза его вдруг забегали, словно испуганные мыши.
— Уходи. Поговорим после. Немедленно уходи! — Турпаций поспешно проводил самнита к двери.
Тот не успел переступить порог. Пришлось посторониться, пропуская нового гостя. Бедная рабья одежда вошедшего никак не вязалась с твердой, властной поступью, неторопливыми, полными достоинства движениями.
Эгнаций, прошмыгнув во двор, подкрался к окну. Залез меж высоких, оставшихся с лета, стеблей этрусских лилий. Видеть он ничего не мог, но слышал каждое слово.
— В такое ненастье… мой господин… Я сам намеревался излить мое почтение у твоего порога.
— Чем меньше тебя будут видеть у моего порога, гем лучше, — оборвал ростовщика властный голос.
Эгнаций чуть не присвистнул от удивления: Красс! Богач Красс, у которого в должниках чуть ли не половина Рима, пришел к Турпацию?
— На той неделе были пожары на Авентине и в Транстиберии. Что сделано тобой, чтобы облегчить участь погорельцев?
— Я приобрел для тебя, благородный Марк Лициний… — в голосе Турпация явственно звучали боязливые нотки.
— Короче!
— Вот отменные участки. Отныне они твои, благодетель мой! Прекрасный садик и почти не пострадавший дом на Авентине… Я приобрел его для тебя, мой господин, за двадцать денариев.
— У Цетега? — насмешливо уточнил Красе. — За двенадцать.
— Я обмолвился, господин.
— Язык римлян любит точность, Турпаций. Но я не за этим. — Красс помолчал. — Из Генуи бежали гладиаторы. К ним стекаются рабы. Я думаю… Нас никто не услышит? — Красс подошел к окну. Эгнаций почти вдавился в землю, боясь пошевельнуться. — Риму грозят новые беды. Теперь не время дразнить чернь… Надо вернуть домик Цетегу.
— Ты мудр, ты мудр, мой господин! — послышался голос ростовщика.
Эгнаций замер от ужаса. Нет, нет, видят боги, он не хотел услышать такой тайны! Он раб, он только раб, ему никто не поверит… Так вот откуда шли и идут к ним богатства — к Турпацию, к благородному Марку Лицинию Крассу!.. Пятясь и поминутно оглядываясь, молодой самнит на четвереньках пополз от страшного окна.
Пиры Лукулла славились на весь Рим. Паштеты из соловьиных язычков, поросята, вспоенные молоком и начиненные сладкими орехами, седло дикой серны с пряными приправами, фазаны, фисташки, целая флотилия рыбных блюд — гигантские осетры, привозимые живьем из устья Дуная, кефаль из Эллады под соусом душистых трав, камбала, пойманная у берегов Сицилии и сваренная в особых серебряных кастрюлях, нежная скумбрия персидских вод, жирные угри Беотийских озер и, наконец, слава и венец всех рыбных блюд — мурены, заботливо взращенные в собственных прудах Лукулла.
Мясо мурен считалось особенно нежным и питательным. Пир без отваренных мурен из Лукулловых прудов не был бы подлинным пиром. На этот раз, если верить слухам, великий гастроном решил превзойти самого себя.
В Риме почти открыто говорили, что новая война с Митридатом и Тиграном дело решенное.
Вождем римской армии станет Лукулл. Перед отъездом на Восток он дает своим друзьям прощальный пир.
