Когда он уходит, Марио наконец проливает некоторый свет на мрачное настроение Рупрехта. После того как они несколько “отвлеклись” (как именно — Марио не уточняет), их обоих едва не застигли в сент-бриджидской прачечной, и им едва удалось улизнуть, но потом пришлось еще два часа просидеть на дереве, спасаясь от собаки сторожа. (Одиссей, как выяснилось, уже сидел на дереве в результате более раннего инцидента, и сегодня утром ему пришлось обратиться в изолятор с жалобами на гипотермию и ушибы.)
— Но вас все-таки никто не видел?
— Нет. Но нам пришлось оставить там установку.
Теперь понятно, почему Рупрехт так злится. Обладать уникальным прибором для путешествия по всем измерениям — и вдруг оставить его в прачечной женской школы!
— Черт возьми, Марио, а вдруг монахини еще научатся им пользоваться, а потом заберут Нобелевскую премию себе?
— Да, именно так они и поступят, эти пролазы монахини, — раздраженно отвечает Марио.
— А что вы вообще делали в этой прачечной? — спрашивает Скиппи.
— Мы следовали карте, — отвечает Марио. — А карта показывала, что Могильник находится там.
— Странно, — говорит Деннис, качая головой. — Неужели сестра Найелла ошиблась? Теперь, наверно, мы уже никогда этого не узнаем.
— Но ведь Рупрехт может собрать новую установку — разве нет? Она же вроде из одной фольги была сделана.
— Проблема в том, что у него не осталось чертежей. Он делает исходную модель, а потом постоянно изменяет ее, но ничего не записывает. Поэтому изготовить точную копию невозможно.
Позже, в тот же день, Рупрехт подходит к Скиппи. Лицо у него возбужденное.
— Я придумал безотказный план, как забрать мою установку из Сент-Бриджид, — сообщает он. — Я назвал его “Операция ‘Сокол’”.
Скиппи смотрит на него недоверчиво.
— Это твой последний шанс попасть туда, на первый этаж!
— Нет уж, Рупрехт, после того что у вас вышло в прошлый раз, — нет.
— То была “Операция ‘Кондор’”. Это — “Операция ‘Сокол’”. Это совершенно другая операция!
— Извини.
Рупрехт уходит агитировать других.
Хотя Скиппи и жалеет своего соседа по комнате, не может он отрицать и того, что у него лично выдался отличный день. Когда он проснулся сегодня утром, его уже поджидало воспоминание о вчерашнем вечере — будто золотая монета, спрятанная под подушкой, и когда он думает об этом, а думает об этом он каждые несколько секунд, то расплывается в глупой улыбке.
— Ты опять ее целовал, да? — Деннис находит нетипично счастливое состояние Скиппи несколько тревожным и даже несколько оскорбительным.
— Ну, Скиппи, — вдруг изумляется Джефф, — это ведь значит, что она — твоя девушка. Черт возьми — у тебя есть девушка!
А потом, когда начинается обеденный перерыв, Скиппи выходит с урока математики и натыкается прямо на Карла.
Почему-то после вчерашней драки Скиппи вообще ни разу не вспоминал о нем и даже не задумался о том, что будет, когда их пути снова неизбежно пересекутся. Зато, судя по тому, как ребята сразу застывают вокруг него, по тому, как сгущается атмосфера в коридоре, он понимает, что они-то ждали этого момента все утро. И все, что он сейчас может, — это приготовиться к нападению: может быть, к внезапному удару под дых, или к коварной подножке, или к быстрому движению коленом в пах…
Но нет: похоже, Карл его вообще не замечает; он просто проходит мимо, как старая матерая акула проплывает мимо разноцветных косяков мелкой рыбешки, не замечая свиста и гогота, адресованного его удаляющейся спине.
Сегодня на уроке истории Говард-Трус (у которого такой вид, как будто он очень давно не спал, не мылся и не брился) только и говорит что о предательстве.
— К этому, по сути, и сводилась вся война. Богачи предавали бедняков, сильные — слабых, и прежде всего старики — мальчишек. “За что в могиле мы — юнцы? Виновны в том отцы-лжецы!” — вот как сказал об этом Редьярд Киплинг в одной эпитафии. Молодым людям рассказывали всевозможные басни, лишь бы убедить их пойти воевать. Разумеется, рассказывали не только их отцы. Учителя, правительство, пресса. Все лгали о причинах этой войны и об истинной сущности войны. О служении родной стране. О служении королю. О служении Ирландии. О том, что это делается во имя чести, во имя мужества, ради маленькой Бельгии. А там, на других берегах, молодым немцам твердили то же самое. Когда они попали на фронт, их снова предавали: некомпетентные генералы, которые посылали их под пулеметный огонь — одну массу юнцов за другой; газеты, которые, вместо того чтобы рассказывать правду о войне, мололи всю эту чушь о бравых солдатах, идущих на смерть ради славы, чтобы все это побоище выглядело чередой настоящих приключений и подвигов, тем самым заманивая на поле брани новых юнцов. Предательство продолжалось и после войны. Рабочие места, которые обещали сохранить уходившим на фронт, куда-то таинственно исчезли. Солдат называли героями, увешивали медалями, однако никто не хотел брать “попорченный войной товар”. Друг Грейвза, Зигфрид Сассун, называл войну “подлым фокусом, которым обманули меня и мое поколение”…
