— Ледниковый период! Да, для большинства людей это было бы катастрофой, правда? Или если Дублин, Лондон, Нью-Йорк вдруг окажутся под водой?
— Это верно, — соглашается Говард.
— Некоторые ученые считают, что мы уже перешли черту, после которой возврат невозможен. По их подсчетам мир, который мы знаем, просуществует еще лет пятнадцать. А мы, возможно, окажемся самым последним поколением нашего биологического вида. — Она быстро произносит все это самым обычным разговорным тоном, как будто это просто запутанный длинный анекдот с несмешным концом, не предназначенный для юных ушей. — Ребята к этому очень серьезно относятся. Сдают в утиль банки из-под кока-колы, используют энергосберегающие электрические лампочки. Вчера они все писали письма китайскому послу. Китайское правительство собирается строить плотину в месте, находящемся под охраной ЮНЕСКО, угрожая разрушить дома миллионов людей, в том числе народа накси — а это один из последних народов в мире, где сохранился матриархат, — вы не знали, Говард? Ребята были так рассержены! Но большинству людей, похоже, все это совершенно безразлично.
— У них нет вас — той, которая бы их вдохновляла, — замечает Говард.
— Думаю, мы даже представить не в состоянии, что наш образ жизни когда-нибудь изменится, — продолжает она, не обращая внимания на его неуклюжую лесть. — Не говоря уж о том, что ему вообще настанет конец. Точно так же, как здесь мальчишки иногда делают глупости — ну, например, карабкаются на электрические столбы, прыгают на скейтбордах с трехметровых стен — просто потому, что не могут себе представить, что это такое — покалечиться. Им кажется, что можно так рисковать вечно. Так же и мы. Но ничто не длится вечно. Цивилизации приходит конец, всему приходит конец — вы же этому учите их на своих уроках истории, да?
Она произносит эти слова нежно, будто напевает колыбельную. Ее колено, обтянутое чулком, касается его бедра. Кажется, сам воздух искрится.
— История учит нас тому, что она ничему не учит, — вспоминает Говард.
— Это отнюдь не говорит в пользу учителей истории — правда? — шепчет она ему.
Стоя перед ней у доски, Говард вдруг сознает, что позади него сейчас пустые школьные парты и никто в целом мире не знает, где они сейчас.
— Так научите вы меня чему-нибудь, — подстрекает он ее. — Займитесь моим образованием.
Ее глаза блуждают по потолку: она делает вид, будто ищет там какую-то мысль; потом, подавшись вперед, она сообщает ему доверительным шепотом:
— Мне кажется, вы больше не влюблены в свою подругу.
Это болезненный укол, но Говард продолжает улыбаться:
— Значит, вы видите меня насквозь?
— Вас нетрудно раскусить, — говорит она, проводя кончиком пальца по его лицу. — У вас все здесь и так написано.
— А может быть, я тоже вижу вас насквозь, — парирует Говард.
— Вот как? И что же вы видите?
— Вижу, вы хотите, чтобы я вас поцеловал.
Она смущенно смеется и свешивает ноги со стола.
— Это не то, что вы видите, — говорит она.
Она уходит в дальний конец класса, оправляя платье. А потом дружелюбным, но безличным тоном, в точности как телеведущая, задающая очередной вопрос гостю, произносит:
— Расскажите, почему вы ушли с фондовой биржи, чтобы стать учителем. Вы внезапно ощутили потребность делать что-то осмысленное? Или погоня за богатством вас перестала привлекать?
Говард понимает, что это просто обруч, через который ему нужно проскочить; он допустил промах, и этот диалог, при всей его искусственности, — единственный возможный путь назад, к тому, что эти губы обещали ему еще несколько секунд назад. Он некоторое время молчит, обдумывает свою тактику, удерживает прежнюю позицию у стола, а потом отвечает таким же ровным, приятным тоном:
— Ну, скорее, это я перестал привлекать погоню за богатством.
— Погорели, — говорит она без всякого выражения.
Говард пожимает плечами. Он вдруг осознает, что все это до сих пор слишком чувствительно, чтобы просто иронизировать или слишком беспечно обсуждать.
— Такое случается, — говорит она. — Это тяжелая работа, она не всем подходит.
— Люди, которые лишились своих денег, были менее философски настроены.
— Поэтому вас и прозвали Говардом-Трусом?
— Нет.
— Значит, это как-то связано с тем, что произошло в карьере Долки? — Ее глаза, сощурившись, хищно смотрят на него. — С тем прыжком на эластичном тросе? Когда ваш друг покалечился?
Говард молча улыбается.
