Анка ощущал родство с этими древними рыцарями. Мятущаяся песчаная буря почти догнала его, она была подобна орде варваров, чьи лица скрывала пелена пыли. Анка напрягал мышцы спины и шеи. Он старался так управлять углом наклона крыльев, чтобы не врезаться в песчаный фронт с налета. Крылья были прочными, но тонкими, и если ветер и песок порвут их, тогда ему не миновать беды. Стало темнеть, до захода солнца оставалось всего полчаса. При нынешней скорости последнюю часть полета они совершат в темноте. Анке не было страшно. Всё будет хорошо – лишь бы только поскорее добраться до города. Анка посмотрел в сторону горизонта. Солнце на закате светило уже не так ярко. Его слепящий диск стал темно-золотым. Вихри песка порой закрывали солнце целиком, и тогда было видно только туманное гало. На линии горизонта темное небо и золотистая поверхность Марса сливались между собой, и песок походил на волны, вновь и вновь налетающие на море неба. Песок толкал Анку, бросал то вверх, то вниз. Несколько ударов оказались настолько сильными, что его швырнуло от одного борта истребителя к другому, как тростинку на ветру – от черноты к золоту. Весь мир качался то туда, то сюда.
Анка летел вперед, и его охватывала гордость, порожденная одиночеством. Между небом и землей ничего не было, и только он сражался с песком. В одиночестве было что-то торжественное, и это дарило Анке ощущение мира и покоя.
Песок налетал волнами, а сам он инстинктивно то нырял, то выныривал, стараясь сохранять равновесие. Пришлось посвятить этому все физические и умственные силы. Выбора не было – нужно было доверять только себе. Ни поддержки, ни товарищей, ни спасателей – только он один. Без этой веры он мог погибнуть. Сейчас он был войском в единственном числе.
Боль вгрызалась в надежду и веру, но боль была одинока и необъяснима.
Анка верил в себя. Он никому об этом не говорил, но считал, что может себе доверять. Ему не нравились разговоры про спасение – спасение цивилизации, планеты, человечества. Нет, ни во что такое он не верил. Никакого спасения человечества не существовало. Нельзя было считать справедливостью случаи, когда кому-то давали погибнуть, чтобы спасти всех. Те, кто утверждал подобное, либо пытались обмануть других, либо накрепко обманули себя. Спасти можно было только конкретного человека. Вот и всё.
«
Анка начал уставать. Ветер усиливался, а его тело стало вялым. Крылья, на которые намело песка, стали проседать. Анка всем телом сражался с бурей, он смотрел вдаль, а закат угасал. Города всё еще не было видно. Он летел уже долго, а путь всё еще был далек. Анка расставил руки в стороны, обнял пустоту неба, как если бы обнимал надежду. Что-то сверкнуло, и он ощутил, что песок, словно бритва, резанул его по лицу. Придя в себя, Анка притянул руки к себе, закрыл ими грудь.
Он стал думать о Люинь. В последний раз вот так он летел вместе с ней, а сейчас был один. Он жалел о том, что не взял с собой маленький самолетик, подаренный ему Люинь. Жалел и о том, что ничего не написал ей. Возможно, подсознательно он опасался такого исхода, потому и не стал ничего сообщать Люинь. А теперь он об этом жалел. Он мог думать только о ней, только ее не в силах был забыть. Она спросила его, верит ли он в вечную любовь, а он сказал, что не верит. Он никак не думал, что Люинь, хоть она и была романтична, станет задавать подобные вопросы. Но она спросила, и его ответ ее расстроил. Но он вправду не верил ни во что вечное. Он верил только в то, что происходит здесь и сейчас. А она была не похожа ни на кого. Разве много таких, с кем можно было летать – рядом и всю жизнь? Она была единственной. Она навсегда останется в его сердце.
Тьма и песок наступали на него со всех сторон. Анка зажмурился, чувствуя, как его качают невидимые волны. Он собрал воедино всю свою храбрость, напряг все мышцы до единой и положился на надежду в море беснующейся бури. Открыв глаза, он увидел впереди голубой город.
Ганс сидел рядом с Галиманом. В палате было тихо, как ночью в пустыне. Он долго сидел неподвижно, как статуя. Пожалуй, он был даже неподвижнее старика, лежавшего на кровати. Свет не горел, и тьма ночи скрывала всё. Безмятежный лунный свет словно бы обвивал две статуи легкой вуалью, дарил холодное утешение их безмолвной тоске.
«
