Утром на голосование в Совете были выставлены два предложения. Одно прошло, а второе нет. Прошло предложение Скалолазов о плане переселения и использовании воды с Цереры. Это было предсказуемо. После жизни в запечатанной коробке больше полувека сама мысль о возможном переселении в открытую среду обитания была невероятно притягательна. Не прошло предложение Хуана атаковать Землю. Хуан месяцами набирал ради этого поддержку, и казалось, предложение гарантированно пройдет, но тут пришла новость о гибели Анки. Законодатели не смогли проигнорировать его жертвенный поступок. А спасенные земляне из благодарности согласились сделать всё возможное, чтобы помочь Марсу в предстоящих переговорах с Землей.
Было еще несколько небольших предложений. Такое голосование случалось только раз в год, и большую часть предложений предварительно горячо обсуждали через посредство центрального архива. Так что в данном случае голосование было чисто формальным. Серьезные расхождения во мнении грозили только самым важным решениям.
Ганс исполнял свой последний долг перед уходом с поста консула. Через куполообразный потолок светило солнце – мирное, как всегда, ничего не ведающее о горе и печали людей, и озаряло всех. Ганс вел заседание по знакомому протоколу, спокойно и привычно. Невзирая на все волнения и тревоги, пережитые за ночь, он вел себя как консул.
Когда Ганс ставил печать и подпись на окончательной резолюции, утверждавшей план Скалолазов, его рука на мгновение замерла. Он понимал, что, как только подпись и печать будут поставлены, город, за который они с Галиманом были готовы отдать жизнь, станет историей.
Ганс сохранял спокойствие. Он ждал ночи, бездна которой утихомирит бурю в его сердце.
Обычно Ганс противился тому, чтобы впадать в размышления о прошлом. Он опасался, что воспоминания принесут с собой слабость и растерянность. Но порой он всё же медленно открывал ворота шлюза своего сердца, и во время этого печального ритуала в сердце бурным потоком врывались воспоминания. Тогда Ганс стоял под водопадом памяти, и невидимая вода била по его телу.
В детстве он жил в домах из камня и песка. В архивных фильмах он видел древние марсианские постройки – полуземлянки, но в таких жилищах ему жить не довелось. Самым ранним, что он помнил, были холодные пещеры, в которые проникали звуки и зрелища войны. Окружавшие его люди готовились к войне, вели военную разведку, дрались, наблюдали, шли в атаку, отступали. Ожидание сменялось ужасом, за ужасом снова приходило ожидание, и так далее… И смерти… так много смертей. Дома, рассыпавшиеся в прах у него на глазах. Самые первые жилища на Марсе находились в пещерах, которые были снаружи покрыты металлом. Металлическая обшивка, в связи с малым количеством металлов, была тонкой и не очень хорошо защищала от радиации. Во время бомбардировок эти жилища часто обрушивались и превращались в могилы для своих обитателей. Двадцать лет марсиане сражались за жизнь в таких тяжелейших условиях, до тех пор, пока Галиман ближе к концу войны не совершил прорыв в строительстве.
Стекло на Марсе получить было проще всего. Стекло было легко плавить, ему легко было придать нужную форму с помощью сжатого воздуха. Разрушенные стеклянные постройки было довольно просто отстроить заново. Дома Галимана представляли собой не просто постройки – это были настоящие экосистемы в миниатюре. Дома производили энергию, регенерировали воздух, обеспечивали циркуляцию воды, выращивали живые организмы, ликвидировали отходы. Они были похожи на эквилибристов, осторожно державших на шестах сразу несколько вращающихся тарелок. В разгар войны марсиане зарывались под землю, а потом быстро выстроили новые жилища – будто бы надули стеклянные пузыри.
Ганс не был свидетелем кровопролитных баталий прошлого. Его война велась в космосе, и даже позже, будучи пилотом, он не видел лиц своих противников. Из детства ему запомнилось несколько взрывов – без пламени, без воющих в небе бомбардировщиков, без туч пыли и дыма. Тяжелая металлическая бомба просто падала на поверхность планеты, врезалась в почву и с глухим звуком взрывалась. От взрывов рушились горные склоны, подкашивались стены пещер, обитатели которых погружались в вечный сон. Такое происходило всего раз в несколько месяцев, но дни в промежутке от бомбежки до бомбежки были полны страха и ужаса. И чем реже такое случалось, тем страшнее становилось ожидание. Марсиане привыкли жить в темноте, не видя неба. Так они и жили до тех пор, пока дома Галимана не дали им возможность спокойно смотреть на приближающиеся ракеты. Дома подарили марсианам возможность смотреть на небо отважно, не прятать свой страх перед космосом и хрупкость своих сердец.
