– Тебе хорошо бы вот это съесть, пока не остыло, – сказал Анка и протянул Люинь контейнер.
– Что это?
– Пудинг от старика Маури, – весело сообщил Анка. – Недалеко от моего дома есть его лавочка, я мимо проходил и заглянул туда. Прикупил несколько вкусностей перед твоим выступлением.
– Ты не представляешь, как трудно было найти место, чтобы это разогреть, – сказал Мира. – Мы в несколько магазинов ходили, но они все уже были закрыты. Кое-куда мы опоздали всего на пару минут.
Он добродушно рассмеялся. Люинь с радостью смотрела на его темное круглое лицо.
Она улыбнулась, перевела взгляд на Анку, но тот молчал. Его глаза были такими же ясными, как всегда. И пусть он ничего не говорил. Сказанное было не так важно, как то, что помнилось.
Люинь заглянула в контейнер и вынула маленькую десертную тарелочку. Она откусила кусочек пудинга, и сладость растеклась по ее языку. Смеясь, она предложила Анке и Мире угощаться, но оба начала заверять ее в том, что они на диете, так что пусть она съест весь пудинг сама.
– Ни за что, – объявила Люинь. – Сегодня я командую. Вы должны порадоваться вместе со мной.
Парни взяли себе по кусочку и съели, не оставив ни крошки.
Ночь была тихой и гладкой, как вода в безветренную погоду. Яркий свет озарял лица друзей, забывших о времени. Пустынный коридор растянулся в пространстве и наполнился эхом звуков и ароматов дома.
Эко стоял у прозрачной стены своего гостиничного номера и смотрел на небо. Из трех нынешних лун Марса он видел две. Лунный свет был не таким ярким, как обычно. Дул сильный ветер. Эко не слышал его шума, но видел песчинки, бьющиеся о стену. Похоже, надвигалась песчаная буря.
Было поздно, но Эко не хотелось спать. Он был изможден, но покой не приходил к нему. Вернувшись из больницы, он долго мерил шагами темную комнату, садился, вставал, разговаривал сам с собой, со своей невидимой судьбой. Никогда в жизни он не сомневался в себе так, как сейчас. На Земле он был успешным кинорежиссером. С какого-то момента ему казалось, что он нашел дорогу к своему будущему – оставалось только поддерживать в себе страсть к борьбе и стремление идти вперед.
Полет на Марс всё переменил.
Эко давно противостоял большому бизнесу. Как и его предшественники в далеком прошлом, не желавшие вписываться в русло мейнстрима, он презирал блокбастеры, рассчитанные на «большой супермаркет», где всё имело одинаковое содержимое, одинаковые упаковки, одни и те же темы, одних и тех же героев, как миллион раз в прошлом. Эко создавал свои фильмы для «ярмарки мастеров». Он называл мейнстримных киношников рабочими дронами, потому что каждый из них отвечал только за крошечную часть конечного продукта и никто из них не мог управлять общей картиной. И что самое худшее, эти люди были довольны своим монотонным, совершенно не творческим трудом. Эко почти никогда не посещал веб-пространство «большого супермаркета». Он высмеивал фильмы, которые заигрывали со зрителями ради прибыли точно так же, как над крекерами в виде зверушек. Он презирал людей, делавших покупки, руководствуясь советами рекламы и следуя моде. Точно так же Эко потешался над тупоголовыми, помешанными на социальном статусе аристократах восемнадцатого века. Он творил ради того, чтобы сопротивляться, им двигало инстинктивное неприятие готовых формул. Он был сосредоточен на своем искусстве, на погоне за личным и уникальным. Его фильмы воевали с поклонением деньгам, против умножения пошлости ради оболванивания зрителя. Эко считал, что стоит на стороне истины, критикуя тупость многих ради того, чтобы подчеркнуть страдания меньшинства.
И вот теперь он был вынужден вступить в противоречие с самим собой и усомниться в своих фундаментальных убеждениях. Этот визит на Красную планету бросил вызов его воображению. Только теперь, когда ему скоро нужно было возвращаться на Землю, он увидел перед собой более сложную картину и более ясный смысл.
