— Генрих, Генрих, ещё что-нибудь, — умолял Эдик Вайнштейн.
Клэр, улыбаясь, ничего не понимала, но была по-прежнему красива.
— Ещё, ещё, ещё! — просила Инна Гердер.
Но Генрих продолжил другой песней:
И потом:
— Хватит, хватит! — закричал кто-то. — Всего хватает! Не надо…
…Поздним вечером Миша Замарин, уйдя от Кегеянов, ночным автобусом уехал от Нью-Йорка — в скалы, в индейскую глушь. Как только отъехал от пригородов, повеяло таинственно иным, и мгла в горах не была от Старого Света, и прежние властители Света сего словно стояли на горах — невидимые — и грозили пиками неслышно несущемуся вперёд по шоссе ночному автобусу. И хотя в автобусе было всего пять спавших пассажиров, шестой — Миша — грезил всей своей жизнью, вспоминая её. А автобус нёсся и нёсся — спокойный, величественный, такой же спокойный, как тени умерших предков, стоящие на горе.
И вдруг опять — гигантское шоссе, сеть разбегающихся дорог, огни, двадцатый век, автомобили, в них — владельцы, мощно-неподвижные, деловые, как смерть.
Утром Замарин приехал. То был небольшой городок, отрешённый в своей прозаичности. Уже был открыт деревянный кабак на углу, и в нём в разных углах сидело три человека, молча уткнувшись в виски. Холодно-хмурое утро обещало равнодушный денёк. Но, не обращая внимания ни на что, Замарин пошёл своей дорогой и, минут через двадцать оказавшись у калитки полуразрушенного здания, вошёл без звонка.
То была «Ассоциация изучения Востока» — таково было официальное название — но фактически здесь действовала небольшая группа, исследующая и практикующая мудрость Индии. Инициация была получена от Шри Рамана Махарши. Этот центр по праву считался несравнимо высшим — по качеству проникновения — из всех существующих на этом континенте.
Замарин вошёл, и, видимо, его здесь хорошо знали — поэтому и сразу провели в уготованную ему комнату.
Шеф организации — неизвестный пока миру философ — не раз бывал в Индии. Его глаза были темны, но спокойны. Все члены этой «ассоциации» порвали всякие связи с капиталистической цивилизацией. Только жена шефа, толстая дама лет пятидесяти, была более проста, и она как-то сказала Мише:
— На всём свете есть две величайшие и враждующие между собой силы: сила денег и сила духа. У нас, в Америке, те, кто у власти, ненавидят людей духа, ибо они ненавидят всё, что нельзя купить. Следовательно, больше всего они должны ненавидеть Бога.
Это было сказано давно, когда Миша только что оказался в США. И тогда такое сравнение шокировало его: презренные деньги и человеческий дух! У нас, в старушке Европе, сказали бы, по крайней мере, приблизительно так: сила власти и сила духа. А то деньги… Но сейчас это противопоставление не показалось ему таким уж необычным…
Тяжёлое всё-таки было похмелье наутро у Кегеянов. Собственно, в квартире их осталось только трое: Игорь ночевал там. И с тяжёлой головной болью, спасаясь от этого внутренним чтением стихов, Ростовцев рано встал, намереваясь уйти. А добрая Любочка сквозь сон тоже встала и приготовила другу по московской жизни кофе. Было семь часов утра, но вой уже стоял на нью-йоркских улицах. Улыбнувшись, прочтя что-то из Хлебникова, Игорь ушёл, осталась только память о нём на маленькой кухне, чем-то напоминавшей московскую.
А часов в одиннадцать в квартире Кегеянов зазвонил по-доброму звонок, и дальне-нью-йоркская Лена (городок К. находился в штате Нью-Йорк), объясняясь Любе в самых ласковых чувствах, позвала Кегеянов к себе в гости на уик-энд. Люба и Генрих решились приехать на пять-шесть дней. Выезжать надо было сегодня, автобусом.
Лена, забыв о некоторых обидах, прямо-таки похорошела.
— Хоть друзей увидим, — сказала она Андрею.
