— С культурой понятно. Но наука и технология у них сильны, ничего не скажешь, — заметил Генрих.
— Это совсем другое. Иная сторона медали. Они скупили огромное количество учёных: из Европы, Азии, отовсюду. Есть роскошные лаборатории, институты, ибо есть деньги. Дьявол должен быть в чём-то силён, иначе какой это к чёрту дьявол.
— Ну и картина, — удивился Генрих. — Но ты всё-таки обещал случай.
— Случай из другой оперы. Из рядовой жизни. Одиночество, — продолжал Андрей. — Муж и жена могут жить вместе и не говорить друг с другом месяцами. Вообще не произносить ни одного слова, кроме как по делу, когда это нужно. И иногда даже не потому, что отчуждение, а просто нечего сказать.
— Так сидят часто в барах. Молча, — добавил Генрих. — Царство абсолютного эгоизма.
— Смерть же как-то карикатурят, — усмехнулся Андрей. — Распространились бульдозерные похороны. Проезжают хоронить с бульдозером. Мгновенно — яма, мгновенно — зарывают. Процедура занимает минимум времени; потом тут же пить кофе. А одна девушка после похорон брата заявила Лене, что она «хорошо провела время». Ну ладно, хватит об этом. — оборвал Андрей. — В конце концов, это их дело. Нам-то что… Потом, здесь есть и приятные люди.
Решено было показать Кегеянам город, университет, побывать во всех кругах. «Богема» их приняла радостно-равнодушно, но художники заинтересовались работами Генриха. Устроили большой пикник на горе. Профессорские круги были более сдержанны. На вечере вокруг гостей ходили именитые люди. Расспросы, после неизменного «How are you?», в основном шли о погоде или о политике. Люба и Лена неусыпно следили за Генрихом и Андреем, чтобы те не напились.
На ланче в доме у Майкла Генрих, однако, не выдержал и неожиданно спросил хозяина, почему — как он слышал от своих друзей — американские литературные критики и специалисты так нелепо возвеличили одного известного диссидентского писателя? Да, он неплохой, средний художник, но при чём здесь Данте, Толстой, Достоевский и так далее? Внезапно один преподаватель русской литературы вспыхнул, покраснел и сказал:
— Вы что же, считаете нас некомпетентными?
Андрею удалось быстро замять сцену. Он сам растерялся от такого вырвавшегося признания.
Зато Боб с Каролиной восхитили Генриха.
Неформально вела себя только преподаватель славистики Барбара: пила больше нормы и больше нормы беспричинно хохотала, даже после очередного «How are you?», словно доказывая свой американский оптимизм.
Сводил Андрей Генриха и в библиотеку. Огромное здание — среди других корпусов университета — выделялось своей современностью.
— А вот, кстати, смотри — идут наши аспиранты. С ними тоже можно поболтать по-русски. Эти вот совсем другие, чем профессора. Молодые такие, открытые, вроде приятные… И никакой русофобии.
Поздоровавшись, аспиранты смеялись, один похлопал по спине Генриха, пригласил к себе.
— Видишь, они смеются естественно, — пояснил потом Андрей Генриху. — А то порой встретишь тут кого-нибудь, особенно женщину: «How are you?», «How are you?» — и сразу хохочут ни с того ни с сего, ещё двух слов не вымолвил, а если и сказал, то только: «Какая прекрасная погода», но всё равно хохочут. Здесь принято всегда смеяться или улыбаться — чтоб показать, что дела идут хорошо. Иначе не дай бог подумают, что дела плохи, а это уже может сказаться на работе. Они этого боятся, поэтому улыбаются автоматически.
— О, так вот почему. А я думал, что это какой-то сюрреализм.
— Нет, увы, подоплёка вполне рациональная. Но потом уже выработался автоматизм. Так сказать, философский автоматизм. Автоматические улыбки — в любых случаях. И старики тоже хохочут. Говорят, скоро, благодаря американизации, весь мир такой станет.
…В газетном читальном зале библиотеки посмотрели новейшие эмигрантские журналы.
На славистской кафедре они обошли уютные кабинеты с бесчисленными книжными шкафами по стенам.
— Вот уж где информация, — пробормотал Андрей. — Даже о родственниках поэтов есть целые исследования.
Но потом он подвёл Генриха к приколотым к стене листкам:
— Это простой перечень лекций по русской и советской литературе XX века, перечень тех писателей, которых проходят в течение учёбы. Прочти внимательно этот список. И обрати внимание на количество часов на каждого писателя. Сравним.
Генрих прочёл и рассмеялся.
— Тут и внимательности не надо. Всё понятно. Ну и ну. Во что же они хотят превратить русскую литературу?
Они вышли из здания.
— Да, так мы, пожалуй, сами себя не узнаем, — продолжал Генрих на улице. — А ведь мы пока ещё не оккупированная страна. И нагло треплются при этом, что их университет — независимый, светлый храм науки, здесь, мол, нет политики, пропаганды, пока не ткнёшься в обычную учебную программу.
— Ты знаешь, — разгорячённо добавил Андрей, — вот этого я совершенно не могу переносить.
Это был последний день пребывания Кегеянов у Круговых. Грустно было расставаться. Пока Генрих с Андреем бродили по университету, Лена с Любой сидели в студенческом кафе у подножия горы. Они тоже говорили о том, что открылись теперь друг другу.
