Итак, мои последние двадцать четыре часа счастья прошли вполне безмятежно. Я чувствовал все возрастающую радость жизни и начинал верить, что будущее готовит мне даже более лучезарные перспективы, чем те, на которые я осмеливался надеяться. Новые черты в поведении Сибил, ее мягкость и нежность по отношению ко мне в сочетании с ее редкой красотой, казалось, предвещали, что недопонимание между нами окажется кратковременным и что ее натура, слишком рано огрубевшая и пропитавшаяся цинизмом в результате «светского» воспитания, смягчится в ближайшем будущем, моя жена обретет ту прекрасную женственность, которая является венцом очарования.
Таким блаженным мечтам я предавался, полулежа под сенью золотой листвы рядом с прекрасной женой и слушая великолепные переливы могучего голоса моего друга Лусио. Между тем солнце заходило, и на землю опускались сумеречные тени. Потом наступила ночь, которая всего лишь на несколько часов охватила окружающую природу, но навсегда сгустилась надо мной!
Ужин закончился поздно, и, приятно утомленные прогулкой на свежем воздухе, мы рано легли спать. В последнее время я спал крепко, и прошло, должно быть, несколько часов, когда я внезапно проснулся, словно от властного прикосновения какой-то невидимой руки. Я вскочил в кровати. Ночник горел тускло, и в его мерцании я увидел, что Сибил рядом со мной не было. Сердце мое упало, а потом едва билось. Предчувствие чего-то неожиданного и пагубного леденило мне кровь.
Я отодвинул вышитый шелковый полог и осмотрел комнату: она была пуста. Тогда я поспешно встал, оделся и подошел к двери. Она оказалась тщательно прикрыта, но не заперта, как было, когда мы ложились спать. Я бесшумно открыл ее и выглянул в длинный коридор. Там не было никого. Прямо напротив двери спальни начиналась винтовая дубовая лестница, ведущая вниз, в широкий коридор, который в прежние времена служил музыкальной комнатой или картинной галереей. В одном конце коридора высился старинный орган, до сих пор сохранявший приятное звучание. Он мерцал своими тусклыми золотыми трубами, поднимавшимися к резному рельефному потолку. Другой конец коридора освещался большим, как в церкви, эркерным окном, застекленным редкими старинными витражами с изображениями сцен из житий святых, а в центре – с изображением мученичества святого Стефана.
Осторожно подойдя к балюстраде, выходившей на эту галерею, я взглянул вниз и в первое мгновение не увидел ничего, кроме перекрещивающихся узоров на полированном полу – пятен лунного света, падавших через большое окно. Затаив дыхание, я гадал, куда могла пойти Сибил в такое время. Вдруг я увидел на перекрестье лунных пятен темную высокую тень и услышал приглушенный звук голосов. С бешено бьющимся пульсом и с ощущением удушья в горле, полный подозрений, которым я не осмеливался дать воли, я медленно и незаметно начал спускаться вниз, пока не достиг последней ступеньки лестницы. Я увидел то, что едва не повергло меня на землю в приступе агонии. Мне пришлось отступить и сильно закусить губы, чтобы подавить крик.
Передо мной, в отсветах красных и синих одежд нарисованных на окне святых, сиявших кровью и лазурью, стояла на коленях моя жена. На ней было тонкое белое одеяние, которое скорее подчеркивало, чем скрывало ее фигуру. Густые волосы Сибил ниспадали в диком беспорядке. Руки ее были умоляюще сложены, бледное лицо обращено вверх. А над нею возвышалась темная величественная фигура Лусио!
Я смотрел на них сухими горящими глазами. Что это? Неужели она, моя жена, – неверна? Неужели он, мой друг, – предатель?
«Терпение, терпение! – думал я. – Это, несомненно, представление, такое же, как то, которое он разыграл прошлой ночью перед Мэвис Клэр! Терпение! Послушаем и эту комедию!»
Прижавшись к стене и затаив дыхание, я ждал, о чем они будут говорить. Тогда я узнаю все. И я должен знать все!
Несмотря на напряжение и обиду, я был удивлен пугающему свету на лице Лусио: этот свет не мог быть отражением луны, поскольку князь стоял к окну спиной. Его лицо выражало презрение.
Какой страшный дух владел им? Почему даже мне, ошеломленному происходящим, он чудился более чем человеком? Почему сама красота его казалась в эту минуту отвратительной, а вид – дьявольским?
Но вот моя жена заговорила, и я слышал каждое ее слово. Слушал и терпел, не падая замертво к ее ногам и не думая о крайности своего бесчестья и отчаяния!
– Я вас люблю! – простонала она. – Лусио, я люблю вас, и любовь убивает меня! Будьте милосердны! Пожалейте мою страсть! Полюбите меня хоть на час, на один короткий час! Я прошу о немногом, а потом – делайте со мной что хотите. Мучьте меня, опозорьте меня на глазах у всех, прокляните перед небом. Мне все равно! Я ваша телом и душой! Я люблю вас!
Ее слова звучали как безумная мольба, обращенная к идолу, а я слушал, раздираемый яростью, но не произносил ни звука.
«Молчание! – говорил я сам себе. – Все это представление, оно еще не закончилось!» Я ждал, напрягая все нервы, ответа Лусио. Этот ответ прозвучал в сопровождении приглушенного саркастического смеха.
