– Неужели вы думаете, – спросила моя жена, сделав шаг вперед с гордо поднятой головой и указывая на меня, – что я буду жить с ним после того, что он видел и слышал сегодня? За кого вы меня принимаете?
– За очаровательную женщину, которой свойственны поспешные порывы и неразумные суждения, – ответил Лусио с саркастической галантностью. – Леди Сибил, вы нелогичны, как и большинство представительниц вашего пола. Продолжение этой сцены не принесет вам никакой пользы, и она крайне неприятна и мучительна для нас, мужчин. Вы знаете, до какой степени мы ненавидим сцены! Позвольте мне просить вас уступить! У вас есть обязанности перед вашим супругом. Молитесь Богу, чтобы муж ваш забыл этот полуночный бред и приписал его какой-то болезни, а не злому умыслу.
Сибил сделала шаг к нему, протягивая руки в страстном призыве.
– Лусио! – воскликнула она. – Лусио, любовь моя! Спокойной ночи! До свидания!
Я встал между ними, преграждая ей путь.
– Прямо передо мной? О негодная женщина! И вам не стыдно?
– Ничуть! – ответила она с дикой улыбкой. – Я горжусь своей любовью к королю достоинства и красоты! Взгляните на него, а потом посмотрите на себя в ближайшее зеркало: сколь жалкое зрелище вы там увидите! Как могли вы, даже в ослеплении эгоизма, подумать, что женщина полюбит вас, когда он был рядом! Не заслоняйте света, не вставайте между мной и моим богом!
Она произнесла эти безумные слова с таким странным неземным выражением лица, что я, ошеломленный и изумленный, машинально исполнил ее приказание и отошел в сторону. Сибил посмотрела на меня пристально и сказала:
– Могу и вам сказать – прощайте! Потому что никогда больше я не буду жить с вами.
– А я с вами! – яростно ответил я.
– А я с вами, а я с вами!.. – повторила она, словно ребенок, заучивающий урок. – Разумеется, нет! Если я не стану жить с вами, вы не сможете жить со мной!
Она как-то жалко засмеялась, а затем снова обратила умоляющий взгляд к Лусио и сказала:
– До свидания!
Он смотрел на Сибил пристально и с любопытством, но не отвечал ни слова. Потом глаза князя сверкнули в лунном свете холодно, как острая сталь, и он улыбнулся. Сибил глядела на него с такой страстью, что казалось, притягивала к себе его душу магнетизмом взгляда. Однако Лусио оставался неподвижен как статуя, олицетворяющая презрение и разумное самообуздание. Моя едва сдерживаемая ярость снова вспыхнула при виде ее немой тоски, и я позволил себе презрительно рассмеяться.
– Клянусь Небом, это новая Венера и упрямый Адонис! – крикнул я исступленно. – Не хватает только поэта, который увековечит столь трогательную сцену! Уходите, уходите! – И яростным жестом я указал ей на дверь. – Уходите или я вас убью! Уходите с гордым сознанием, что вы уничтожили все дорогое сердцу женщины. Вы испортили свою жизнь и опозорили имя. Вам нечего больше делать: это полный триумф! Уходите! И дай Бог, чтобы я никогда больше не увидел вашего лица! О Господи, если бы я не был слеп, когда собирался на вас жениться!
Она не обратила никакого внимания на мои слова: ее глаза были устремлены на Лусио. Медленно отступая, она будто на ощупь находила путь к винтовой лестнице. Наконец она повернулась и начала подниматься. Однако на полпути Сибил снова остановилась, оглянулась и, улыбаясь, с диким восторгом на лице послала Лусио воздушный поцелуй. Затем она сделала еще несколько шагов наверх – и вот из виду исчезла последняя складка ее платья.
Мы – я и мой друг – остались вдвоем. В молчании мы стояли лицом друг к другу, и мне казалось, что в его мрачном взоре я читаю бесконечное сострадание!
Но тут что-то словно сдавило мне горло и остановило дыхание. Темное прекрасное лицо князя показалось мне озаренным мрачным пламенем. Даже лунный свет отливал кроваво-красным! В моих ушах стоял шум и грохот в сочетании с музыкой, будто на немом органе в конце галереи заиграл невидимый кто-то. Пытаясь справиться с этим наваждением, я невольно простер руки…
– Лусио!.. – вскричал я. – Лусио… друг мой! Кажется… я… умираю! Мое сердце разбито!
Тьма окутала меня, и я упал без чувств.
О, блаженство потери сознания! Оно заставляет желать, чтобы смерть действительно наступила! Абсолютное забвение и гибель – да, это было бы большей милостью для заблудшей души человека, чем страшный Божий дар бессмертия, ослепительный отпечаток того Божественного образа, по которому мы созданы и который мы никогда не сможем стереть из нашей природы. Я, полностью осознавший неизменную истину вечной жизни – вечного возрождения души в каждом отдельном человеческом существе, – смотрю на бесконечное будущее, в котором вынужден участвовать, скорее с ужасом, чем с благодарностью. Ибо я зря растратил свою жизнь и упустил бесценные возможности, и хотя покаяние может их вернуть, труд этого возвращения долог и горек. Всегда легче потерять, чем завоевать. Если бы я мог умереть той абсолютной смертью, на которую надеются позитивисты, – в ту самую минуту, когда познал всю меру отчаяния, – как это было бы хорошо!
