Но временный обморок оказался краток, и когда я пришел в себя, то увидел, что нахожусь в апартаментах Лусио, в одной из самых больших и роскошно обставленных комнат для гостей в Уиллоусмире. Окна были распахнуты, а пол залит лунным светом. Без особой охоты возвращаясь к жизни и сознанию, я услышал звук какой-то мелодии и, устало открыв глаза, увидел Лусио, сидевшего в лунном свете с мандолиной в руках. Он тихо наигрывал нежные импровизированные мелодии. Это зрелище поразило меня: я был подавлен тяжестью обрушившегося на меня несчастья, а он оказался способен развлекаться в такую минуту! Все мы полагаем, что, когда мы расстроены, никто другой не смеет веселиться. Похоже, мы ожидаем, что сама природа будет скорбеть, если нас поразит беда, – вот до какой нелепости доходит наше самолюбие. Я приподнялся в кресле, и тогда Лусио, продолжая тихо перебирать струны, сказал:
– Не двигайтесь, Джеффри! Через несколько минут вы придете в себя. Только не волнуйтесь.
– Не волнуйтесь! – с горечью повторил я. – Почему бы вам не сказать: не убивайте себя!
– Потому что я не вижу необходимости давать вам сейчас такой совет, – ответил он холодно. – И если бы возникла такая необходимость, то сомневаюсь, что дал бы его, потому что убить себя лучше, чем волноваться о себе. Однако мнения могут быть разными. Мне бы хотелось, чтобы вы отнеслись к случившемуся легко.
– Легко! Отнестись легко к своему бесчестью и позору? – воскликнул я, едва не вскочив. – Вы требуете слишком многого!
– Мой добрый друг, я прошу не больше, чем свет ожидает в наше время от множества мужей. Примите во внимание, что ваша супруга потеряла всякое благоразумие и способность трезвого суждения, поддавшись экзальтированной истерической страсти. Страсть эту вызвала не моя личность, а исключительно моя внешность. В действительности она совсем не знает меня, а только видит меня таким, каким я кажусь. Любовь к внешне красивым людям – распространенное заблуждение представительниц прекрасного пола. Со временем оно проходит, как и другие женские недуги. Настоящего бесчестья или позора все случившееся не принесет ни ей, ни вам: никто ничего не видел и не слышал, ничего не было сказано публично. И поскольку дело обстоит именно так, я не понимаю, зачем вы делаете из этого историю. Главное в жизни общества, его великая цель – скрыть от взора пошлой толпы все необузданные страсти и домашние разногласия. За закрытыми дверями вы можете быть сколь угодно дурным: вас видит только Бог, а это не имеет никакого значения! – Глаза его блеснули насмешкой, и он пропел, аккомпанируя себе на мандолине:
– В этих словах заключена истина, Джеффри, – продолжал он. – Вам, в вашем нынешнем трагическом настроении, они покажутся легкомысленными, но это единственный способ обращаться с женщинами, в браке или вне брака. Перед миром и обществом ваша жена, как и жена Цезаря, вне подозрений. Только мы с вами (оставим Бога в покое) были свидетелями приступа истерии…
– Вы называете это истерией? Но она любит вас! – воскликнул я. – И всегда вас любила. Она призналась в этом! А вы признались, что вам это всегда было известно!
– Мне всегда было известно, что она страдала истерией? Вы это имеете в виду? Тогда да, – ответил он. – Большинство женщин не имеют ни настоящих чувств, ни серьезных эмоций, кроме одной – тщеславия. Они не ведают, что такое великая любовь, их главное стремление – завоевать. А потерпев неудачу, они доходят до неистовой истерики, которая подчас становится хронической болезнью. Леди Сибил страдает именно ею. А теперь послушайте меня. Я тотчас же еду в Париж – или в Москву, или в Берлин. После того что случилось, я, разумеется, не могу здесь оставаться. И даю вам слово, что не буду больше вторгаться в ваш домашний круг. Через несколько дней вы совладаете с собой и научитесь мудрому искусству преодолевать возникающие в браке разногласия с должным спокойствием…
– Это невозможно! Я не расстанусь с вами! – пылко возразил я. – И я не собираюсь с ней жить! Лучше остаться с верным другом, чем с лицемерной женой!
Он недоумевающе и в то же время шутливо поднял брови и пожал плечами, как человек, не желающий вести бессмысленный спор. Поднявшись, он отложил мандолину и подошел ко мне. Его высокая величественная фигура отбрасывала гигантскую тень благодаря лунному свету.
