– А почему вы думаете, что он поступает иначе? – спросил Лусио. – Лично мне кажется, что он абсолютно искренний и честный человек, который верит во все, что говорит и пишет. Если бы он счел ваше произведение недостойным похвал, то вернул бы мне чек на пятьсот фунтов или разорвал бы его в порыве благородного презрения! – И, откинувшись на спинку кресла, он расхохотался так, что слезы выступили у него на глазах.
Мне же было не до смеха: я был слишком утомлен и подавлен. Тяжелое чувство отчаяния переполняло мое сердце: я сознавал, что исчезли надежды, окрылявшие меня в дни бедности, надежды обрести подлинную славу, которую нельзя приобрести ни деньгами, ни влиянием. Похвалы прессы не могли мне ее дать. Мэвис Клэр, трудившаяся ради пропитания, достигла такой славы, а я, несмотря на свои миллионы, ее не имел. Как глуп я был, задумав купить славу! Мне еще предстояло узнать, что все лучшее, величайшее, чистейшее и ценнейшее в жизни не имеет рыночной цены и что Божий дар не продается.
Недели через две после выхода моей книги мы с Лусио были приняты при дворе. Нас представил видный военный, связанный с ближайшим окружением королевской семьи. Это был блестящий прием, но, без сомнения, самым главным его участником оказался князь Риманес. Он производил величественное и завораживающее впечатление в придворном костюме из черного бархата со стальными украшениями. Это платье чрезвычайно эффектно подчеркивало его красоту. Мне нравилось, как я выгляжу в установленном этикетом костюме, но лишь до тех пор, пока не увидел князя; тут моему тщеславию был нанесен решительный удар, и я понял, что служил лишь фоном, на котором мой друг превосходил меня. Однако я ни в коей мере не завидовал ему, а, напротив, всячески выражал ему свое восхищение.
Лусио, казалось, был удивлен.
– Мой дорогой мальчик, это все низкопоклонство, притворство и вздор, – сказал он. – Взгляните на это, – и он вытащил из ножен свою короткую придворную шпагу. – Этот хлипкий клинок совершенно бесполезен, это просто эмблема давно почившего рыцарства. В старые времена, если мужчина оскорблял вас или вашу возлюбленную, острие закаленной толедской стали разило негодяя – вот так! – И он с несравненной грацией и легкостью проделал фехтовальную фигуру. – Вы наносили врагу рану, и он уже не мог вас забыть. Но теперь, – князь вернул шпагу на место, – люди носят такие игрушки как ностальгический знак, чтобы показать, какими храбрыми они были когда-то и какими малодушными и безучастными стали теперь. Они больше не способны защитить самих себя и довольствуются тем, что зовут полицию при малейшей угрозе их никчемным личностям. Что ж, Джеффри, нам пора! Пойдемте поклонимся другому человеку, созданному точно так же, как мы, и таким образом нарушим законы Смерти и Божества, которые уравнивают всех людей!
Мы сели в карету и направились в Сент-Джеймсский дворец.
– Его королевское высочество принц Уэльский не Творец Вселенной, – сказал вдруг Лусио, глядя в окно, когда мы подъехали к строю гвардейцев внешней стражи.
– Почему бы и нет? – рассмеялся я. – К чему вы это сказали?
– Потому что о нем заботятся так, словно он нечто большее, чем Творец. По крайней мере, Творцу уделяется вдвое меньше внимания, чем Альберту Эдуарду. Разве мы одеваемся каким-то особенным образом, представляясь Богу? Нет, до этого наша набожность не доходит.
– Но тогда Бог
Князь улыбнулся, и глаза его презрительно блеснули.
– Вы так думаете? – спросил он. – Ну, это не оригинально. Многие избранные души считают так же. Есть по крайней мере одно хорошее оправдание для людей, которые не облекаются в специальные одежды, отправляясь к Богу: приходя в церковь, которая называется «домом Божиим», они не находят там Бога. Там оказываются только священники, и это вызывает разочарование.
Я не успел ответить: в этот момент карета остановилась, и мы сошли у входа во дворец. Благодаря посредничеству представлявшего нас придворного, мы встали на виду среди самых знатных гостей, и во время ожидания я с любопытством изучал их лица и позы. Одни выглядели нервными, другие – самодовольными, а несколько вельмож вели себя так, словно им полагаются почести за то, что они позволяют королевской семье играть свою роль. Некоторые джентльмены, очевидно, облачились в одежду для приемов в спешке, так как кусочки папиросной бумаги, в которую портной заворачивал их стальные или позолоченные пуговицы, чтобы те не потускнели, так и остались неснятыми. Обнаруживая это, они снимали бумажки и бросали их прямо на пол: весьма неряшливое, нелепое и недостойное занятие.
Когда вошел Лусио, все повернулись, чтобы взглянуть на него, и его незаурядная внешность не оставила никого равнодушным. Войдя наконец в тронный зал, мы заняли свои места в очереди, и я встал следом за князем, так как мне очень хотелось посмотреть, какое впечатление произведет вид моего эффектного спутника на титулованную особу.
